Он исправил подпорченную сдачей Керчи репутацию, но узнай кто подробности — как к этому отнесутся? С другой стороны, я просто улучшил уже существующий план, это не возбраняется. Однако вопрос, как это видит Гордей Иванович. Неужели он вправду задумал такую комбинацию именно тогда, когда я получался по всем статьям молодец? Странно, ведь он таким образом и себя подставляет — ходатайствовал перед высшим командованием за меня, а потом вдруг сдал? Он ведь тоже тогда в ответе. В общем, не ясно.

— Ужин! — раздался вдруг незнакомый голос, пробившийся через лязг железа.

В двери открылось окошко, куда просунулось небритое лицо изможденного человека неопределенного возраста. Я быстро сориентировался, подхватил со стола жестяную тарелку и поднес ее к раздатчику, который уже просунул внутрь поварешку с жиденькой кашей. Ее он зачерпнул из кастрюли, которую я не видел, но о которой догадывался. Судя по покашливанию за дверью, рядом был еще кто-то, вероятно, помощник. Тоже наверняка из местного контингента, вряд ли таскать тяжелую емкость с кашей будет надзиратель.

— Кружку давай, — нетерпеливо кивнул раздатчик, и я, среагировав быстро, уже тянул ему мятую железяку с ручкой.

Кипяток наливал он сам, а не его невидимый помощник. Понятно, значит, один таскает кастрюлю, а второй заведует чайником и поварешкой. И, кстати, не смотрит на меня. Разговаривает, но не смотрит. Чуть наклонившись, чтобы не пролить кипяток, я увидел в окошке второго бедолагу-зека, натужно державшего огромную кастрюлину с кашей обеими руками, а чуть поодаль — надзирателя, худощавого, но крепкого мужика ближе к пятидесяти.

— Не смотреть! — гаркнул он, но скорее по привычке.

Я, от греха подальше, поспешно отошел к своему столу, увидев все же, как вздрогнул раздатчик. Окошко с противным лязгом захлопнулось, и из-за двери послышались шаркающие шаги.

— Ужин! — повторил надзиратель уже для другого сидельца, и лязг открываемого в железной двери окошка вновь прозвучало, только не так громко.

Посидел, поковырял гнутой ложкой в каше, заставил себя поесть. Оказалось вполне себе сносно, пусть даже пресно и на воде вместо молока. В блокадном городе и такая еда за счастье. Тем более в месте, где я оказался. Вот никогда не думал, что придется такое пережить, хотя еще в прошлой жизни помнил народную мудрость: от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Доел кашу, выпил чуть поостывший несладкий чай. Поотжимался, опираясь на койку, поработал разными группами мышц. Только решил вернуться к размышлениям, как дверь опять загремела железом, потом приоткрылась, и внутрь буркнули:

— На оправку!

Здесь я немного замешкался, тупо глядя на «парашу». Надзиратель увидел мою заминку и незло проворчал:

— Не наделал еще? Значит, сиди дальше.

Дверь начала закрываться, и я опомнился.

— Гражданин! Гражданин надзиратель! Или как вас лучше…

Замок щелкнул, но мужик все-таки приоткрыл окошко и снова буркнул:

— Чего тебе?

— Надолго я здесь?

— Мне почем знать…

— А что говорит следователь? Когда вызовут?

— Вызовут, отведем…

— Сообщите в бригаду подводных лодок! Моя фамилия Беззубиков, командир М-98!

Надзиратель помедлил. Потом послышалось, как он поскреб бритый затылок.

— Там уже наверняка знают. Жди. Разберутся.

И захлопнул окошко. Я выругался про себя, но делать нечего — вновь начал ходить кругами. Чего-то дельного в голову, как назло, не приходило. По-прежнему все вертелось вокруг Левченко и нелогичности его предполагаемого поступка. Может, все же не он? Но кто тогда? Сидоренко? Вот глупость… Комбриг? Еще идиотичнее. Не могли они так поступить, ни один, ни второй.

Еще одной относительно стройной версией стало то, что это инициатива самих особистов. Им поручили найти виновного в потере пяти подлодок, и нашли меня. Казус исполнителя. Но почему выбрали того, кто должен вот-вот вскарабкаться вверх? Не слишком ли, мягко говоря, сложный «стрелочник»? Впрочем… Петрова, командира «Трески», тоже отдали под трибунал, когда он первым открыл счет потопленных противников. Да и Малышеву с Северного флота, о котором я вспоминал недавно, не помогла даже высокая награда за боевые заслуги. Хватило одного лишь доноса политработника, с которым у них не заладились отношения.

Но у меня-то не так! С Катковым у нас все нормально, да и мужик он отличный. Рывчин, который, к слову, остался жив вместе с Лёней Фёдоровым, кому суждено было погибнуть вместе с М-95 еще в июне этого года, тоже не бил в мою сторону копытом. Напротив, весьма хорошо отзывался. Крейн? Ну да, книгу начал писать по моей биографии, и тут вдруг передумал, решил в предатели записать. Кто еще… Обушенков, бригадный комиссар, полковой военком Майоров, военком плавбазы «Аэгна» Муха. Никто из них, может, и не восхищался мной, но не испытывал неприязни в мой адрес точно. Вроде бы.

В общем, думал я, ломал голову, перебирал фамилии, факты, случайные и не очень случайные разговоры. Другие подводники, которым я давал советы, будто бы зная, где их подстерегает опасность? Вряд ли. Может, это и выглядело странным, но шпионажем не пахло — шпионы не спасают тех, кого предают. Так что глупо так думать. Но откуда ветер подул? Кто донес? Кто-то из команды? Да ну, к черту. Гордов, которого я окоротил в крайнем походе? Ерунда, а не повод. И Пашка вряд ли такой мелочный, чтобы занять мое место командира подлодки в порядке старшинства званий. Я-то продвинул штурмана Веремеенко, но и было это уже в тот момент, когда за мной прискакал Соколов. Если только Гордов как-то узнал, о чем я говорил в кабинете Левченко…

Я с размаху сел на жесткую койку, намеренно захотел треснуться — чтобы охолонуло от боли, проняло, отвлекло. Вот так, значит, товарищ капитан-лейтенант? Играешь тут в Шерлока, беседуешь с подсознанием — чтобы что? Найти виноватого? Лучше подумай, как тебе выбираться, Пинкертон местного разлива.

— Беззубиков! — в замке загремели ключами, железная дверь отворилась со зловещим скрежетом, и в камеру просунулся надзиратель. — На выход.

— С вещами? — вырвалось у меня.

— С головой, — странно пошутил все тот же сухощавый мужик, защелкнув на запястьях «браслеты». — Давай, шуруй.

Как ни странно, к нему я не испытывал неприязни. Надзиратель был грубоват, но не злобен, и вообще, просто нес свою службу. Может, и нехотя, скорей по привычке, обыденно и… безыдейно. Не тыкал «трусостью» и «предательством», а просто водил раздатчиков с кастрюлями да сопровождал арестантов на оправку. Ну, и еще на допросы.

Это я понял уже тогда, когда стал замечать повторение маршрута, только в обратную сторону. Коридор, лестница, опять коридор, снова лестница. И вскоре меня уже заводили в кабинет с низким сводчатым потолком. Только за дубовым столом сидел уже не капитан госбезопасности Розин, а лейтенант Соколов.

— А, ты, Беззубиков, — буднично сказал он, как будто я не на допрос явился, а за книжкой в библиотеку. — Фатеев, свободен. Постой за дверью.

Надзиратель, а сейчас еще и конвоир, козырнул, затем вышел прочь.

— Стоять! — одернул меня лейтенант, едва я пошарил взглядом в поисках стула. — Все упираешься?

Он встал из-за стола, с грохотом отодвинув свой стул, и подошел ко мне. Краем глаза я уловил, что стенографистки в углу не было. Плохой признак. Очень плохой. Неужели и до такого дойдет?

— Думаешь, тебе это снова все с рук сойдет? — Соколов злился так натурально, что даже присвистывал на выдохе. — Дважды избежал трибунала, и на этот раз думаешь, что соскочишь?

Я не отвечал, только смотрел на него, не отводя взгляд. Он побагровел.

— Товарищ Розин с тобой еще возится, — процедил лейтенант, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. — Я бы не стал. И не стану! Ты хоть знаешь, что тебе грозит за предательство⁈

Ну вот, мне теперь понятно, что это старая как мир игра в «хорошего и злого полицейского». Добрый — это, надо понимать, Розин. А плохой — Соколов. Поэтому и стенографистки нет. Сейчас лейтенант будет меня прессовать, выбьет что-нибудь, как он искренне верит, а потом «добрый» Розин скажет, что подчиненный перестарался, но и я тоже должен понять… На, подпиши, Беззубиков, собственное признание в том, что завел братьев-подводников прямо в лапы к немцам, и мы тебе, так уж и быть, скостим наказание. Скажем, двухкратную смертную казнь — не семикратную, мы ведь не звери…