— Девять, — уже громче сказал Никитин, когда снова раздался скрежет минрепа.

Все замерли, я сам почувствовал, как по спине побежали капельки пота. Малый назад, самый малый…

— Право руля. Курс десять. Самый малый вперед.

И задержал дыхание. Секунды, только что несущиеся галопом, вдруг замедлились и стали ползти раненой черепахой. Легкие начали подавать тревогу, потом мозг попытался запаниковать.

Выдох.

— Прошли, — удивленно сообщил Переверзев.

— Прошли? — переспросил Рывчин.

Все ждали моего ответа. Я же молчал. И только спустя двадцать томительных минут, за которые ни разу ничего не скрежетнуло и не загудело, наконец-то ответил.

— Вот теперь прошли.

Снова слаженный, почти синхронный выдох, легкие нервные смешки, короткие бодрящие фразы. Густеющее напряжение почти осязаемо принялось рассеиваться. Веремеенко молча подал мне карту, указав наше положение по счислению.

— Приготовиться к всплытию! — через переговорные трубы приказ разнесся по всем отсекам, и подлодка по-настоящему ожила. — Акустику — прослушать горизонт!

— Чисто! — доложился Борисов еще спустя время.

— Продуть балласт! Всплытие на перископную глубину!

Загудел, зашипел воздух, вытесняя воду из балластных цистерн. Легкое ощущение поездки на лифте. Потом короткое замирание, звук электролебедки перископа.

Я осмотрел видимый горизонт. Никого. Небо за то время, пока мы пробирались сквозь мины, заволокло тучами, но волнение пока, по прикидкам, не больше двух баллов. Темнота черная и пугающая — ноябрьская.

— По местам стоять! Всплытие в надводное положение!

Какое же это невероятное ощущение — отдраить нижний и верхний люки, вдохнуть врывающийся в лодку холодный морской воздух!

— Товарищи подводники, водолазы и разведчики! — позвал я с ходового мостика. — Осмотреться по отсекам! Приготовить «Малютку» к проветриванию и к винтзарядке! Распределиться по вахтам! Карев и Иванов, наверх!

Пошли на дизеле, заряжая аккумуляторную батарею и давая кокам возможность приготовить еды по максимуму — гостей у нас нынче много. Пока темно, надо пользоваться моментом, рассвет в это время года будет только после восьми, так что успеваем.

— Непростая у вас служба, Иван Иванович, — поделился со мной наблюдением Переверзев.

— На мой взгляд, одна из самых тяжелых, — заметил Рывчин.

— А летчики? — с интересом спросил разведчик. — Управлять воздушной машиной тоже непросто.

— Непросто, — согласился я. — Однако у летчиков все-таки есть возможность выпрыгнуть с парашютом и дойти до своих. У нас, подводников, такой возможности нет. Подплав, как правило, спасается либо погибает вместе. Поэтому экипаж любой подлодки — это без преувеличения семья.

— После форсирования — как вы сказали? — «Зееигеля» с этим, пожалуй, трудно поспорить, — Переверзев явно проникся опаснейшим переходом.

— И поэтому, — со значением добавил я, — подводники, как правило, знают суть операции, в которой участвуют.

— Понимаю, но всех деталей сказать по-прежнему не могу, — Алексей Геннадьевич посерьезнел.

— А я и сказал — как правило, — подчеркнул я. — И все же, товарищ Переверзев, я не требую непременно все мне рассказать. Только важные детали, от которых будет зависеть наше общее выживание. Вот вы сказали, что могут быть пленные, а у меня подлодка и так не резиновая. Планируется ли еще что-то, о чем я не знаю?

Я намеренно повторялся, чтобы в ответах армейского получить хоть толику дополнительной информации. Раздражаясь, люди склонны нечаянно проговариваться. А мне важно было разобраться, потому что я чувствовал в этой истории что-то смутно знакомое…

— Вы предлагаете мне нарушить приказ, товарищ Беззубиков? — разведчик поджал губы.

— Никак нет, Алексей Геннадьевич, — я покачал головой под внимательным взглядом Рывчина. — Я предлагаю разумный компромисс. Видите ли, подводная лодка имеет целый ряд ограничений. Уверен, вы смогли в этом убедиться лично. Но вынужден повторить: если, скажем, нам придется принимать не одного пленного, а двух или трех… Каждый лишний существенно уменьшит жизненное пространство и автономность. А если кого-то ранят…

— Я услышал, Иван Иванович, — сухо проговорил Переверзев. — Скажу только, что есть груз поважнее.

— Например, сытный завтрак, — я разрядил атмосферу, хоть и немного невпопад. — Пойдемте на камбуз, Алексей Геннадьевич. Познакомитесь с подводным столом. Наши коки готовят не хуже, чем в ресторанах.

Как он сказал? Есть груз поважнее? Если понять буквально, груз — это некий трофей. Или же речь идет о важных вражеских шишках. В любом случае наш поход становится все менее обычным.

— Сегодня у нас суп с клёцками, омлет с колбасой и компот! — озвучил меню Сёма Лебединский, когда мы с Рывчиным и Переверзевым появились в торпедном отсеке, на время приема пищи становившемся «столовой».

— Как говорят у нас в Акимовке, багато, — по-южному произнося «г», улыбнулся Илья Аронович.

— И вправду богато для завтрака, — по-своему понял Переверзев.

— На подводной лодке, товарищ капитан, основной прием пищи — это как раз-таки завтрак, — не без удовольствия объяснил Сёма. — Как правило, это девять утра и в подводном положении, но товарищ командир приказал накормить вас пораньше. Чтобы, так сказать, показать радушие подплава.

— Что ж, весьма благодарен, — кивнул в мою сторону Переверзев. — А вы сами?

— А мы чуть позже, Алексей Геннадьевич, — ответил я. — Пока лодка в надводном положении, нужно тщательно ее осмотреть, убедиться в исправности систем.

— Мне показалось, что дизель работает как-то неровно, — заметил Рывчин, и я сразу понял, что он на моей волне.

— Вода заливает газоотвод, — сообщил я. — И выхлоп при набегающей волне «хрюкает».

— А я еще думаю, что за звук? — отозвался Переверзев. — Это нормально? Так и должно быть?

— Чем сильнее волнение, тем «хрюканье» заметнее, — объяснил я. — Разве что в полный штиль можно его избегать. Но перед длительным переходом лучше проверить. Вы со мной, товарищ капитан первого ранга? Желаете убедиться?

— Вы хозяин лодки, — дипломатично ответил Рывчин. — Не возражаете?

— Никак нет. Алексей Геннадьевич, приятного аппетита.

Мы покинули камбуз и двинулись по отсекам. Носовой аккумуляторный, он же второй, третий с центральным постом, далее кормовой аккумуляторный и, наконец, дизельный. Там было шумно и пахло солярочным выхлопом. Егоров и Соколовский привычно нас поприветствовали, после чего вернулись к работе.

— Ваня, какие мысли? — спросил Рывчин, перекрикивая грохот цилиндров. — Ты специально Переверзева накормить решил?

— Конечно, Илья Аронович, человек же сухопутный, к нашему расписанию непривычный! — ответил я, тоже громко. — Пусть порадуется немного!

— Он же уснет сейчас! После такого завтрака! Еще и в надводном положении, в качке!

— Не вижу в этом ничего плохого! — как ни в чем не бывало возразил я. — Высадка не скоро еще! Сморит его, и пусть отдохнет!

— Ну, Беззубиков! — Рывчин покачал головой. — Ловко ты его!

— Илья Аронович, может, все-таки скажете, какого характера груз? — я сделал вид, будто не понял. — Мне не важно, что это будет, просто масштабы прикинуть!

— Груз? — переспросил Рывчин. — Понятно… Сам догадался?

— Это было не сложно.

— Говорил я тебе, Ваня, не высовывайся, доверься мне!

— Я не высовываюсь! К чему мне лодку готовить?

— Аппаратура! — помедлив, все же ответил Илья Аронович. — Объем… Считай, как пишмашинка, чуть больше.

— Радиостанция? — уточнил я, чувствуя, что правильный ответ кроется уже в моем будущем.

— Я тебе об этом не говорил! — отреагировал Рывчин, и я уже понял, что он сказал даже больше.

Кивнул, имея в виду сразу и благодарность, и понимание.

— А с дизелями все в порядке, Илья Аронович! — прокричал вслух.

— Теперь и я слышу! — ответил тот.

Не сговариваясь, мы покинули дизельный отсек и отправились на центральный пост. Каждый по-прежнему занимался своим делом, к примеру, радист Сухарев слушал эфир на случай, если поймает вражескую передачу. И тут пазл у меня в голове сложился окончательно.