Мы как раз подходили к «Аэгне», нашему плавучему дому. Сегодня наша крайняя ночь здесь перед переходом в Кронштадт, где мы будем готовиться к новой операции. Ого, я уже на автомате соблюдаю примету моряков и летчиков — избегаю слова «последний», хотя знаю прекрасно, что никакого фатального смысла оно не несет, это суеверие, над которым искренне посмеиваются филологи. Но раз я все-таки теперь накрепко связан с морем, зачем мне отрываться от коллектива? Крайний — значит крайний.

Со стороны Финки доносился неровный шум винтов, прерываемый громом нашей зенитной артиллерии. Наступил июль, и вражеская авиация резко активизировалась, это нам стоит учитывать при развертывании разведывательной миссии. А еще, что меня особенно радует, ни у кого теперь нет вопросов, зачем время от времени чередовать места стоянок подводных лодок. И если не будет — тьфу-тьфу! — нелепых случайностей, хотя бы одной «Малюткой» в дивизионе станет больше. А вообще-то у меня планы ввести в строй еще парочку. Есть на сей счет некоторые соображения.

— О-о, вот и девяносто восьмая! — на палубе плавбазы нас встретили несколько радостных сослуживцев из тех, кто еще не отправился в поход.

— Салют, товарищи подводники! — улыбнулся я, завидев командира М-95 Лёню Фёдорова в компании Льва Костылёва, Семёна Эпштейна и Николая Карташова. — Ну что, кого с чем поздравлять?

— Я же говорил, он знает, — довольно проговорил Лёня, сияя своей чистой простоватой улыбкой. Чем-то они своей почти детской лучезарностью похожи с моим боцманом Мишей Никитиным.

— Скажи честно, Беззубиков, ты пророк? — Сёма Эпштейн прищурился. — Или ясновидящий, как Вольф Гершкович?

Ага, это он про Мессинга, советского экстрасенса, понял я.

— О чем речь-то? — я засмеялся. — Это же по их довольным лицам понятно.

И я показал на Костылёва и Карташова. Оба переглянулись, озарившись улыбками. Рядом уже собрались штурманы и инженеры с нескольких лодок, нетерпеливо ждущие новостей.

— Итак, позвольте представиться, товарищи: капитан третьего ранга Костылёв Лев Николаевич, командир подводной лодки Щ-308 типа «Щука» Краснознаменного Балтийского флота! — отрапортовал теперь уже бывший командир М-77.

Раздался одобрительный гул, кто-то захлопал в ладоши.

— А теперь я, — улыбнулся Николай Карташов, молодой паренек с ранними залысинами на голове. — Сдал командование опытовой подлодки С. 92 РЕДО и принял «Малютку» М-77.

И снова голоса одобрения, смешанные с аплодисментами. Я действительно помнил об этих двух назначениях и, вдохновленный изменившейся судьбой М-95 и добродушного Лёни, твердо решил отвести удар от М-77. А лодка РЕДО, которой командовал Коля Карташов, к слову, тоже «Малютка», только экспериментальная. Вернутся к ней только после войны, сейчас продолжение опытов сочли нецелесообразным. И я не буду настаивать, так как знаю, что в подводном положении субмарина не может дать задний ход. Собственно, эта техническая особенность и поставит на ней крест в начале пятидесятых.

— Поздравляю, братцы! — воскликнул я, с искренним удовольствием пожав обоим парням руки и крепко обняв.

На короткую долю секунды внутри екнуло: а меня ведь тоже могли назначить на «Эску» или «Щуку». Все-таки сколько всего я уже добился на посту командира «Малютки». Но я быстро отогнал эту мысль. Во-первых, Лёва Костылёв — достойный командир, а во-вторых, я настолько прикипел к своей М-98, что не хотел бы сейчас уходить на другую лодку. И дело не в отсутствии амбиций — их у меня, напротив, с лихвой. Здесь и привязанность к «Малютке», и — чего греха таить! — на такой лодке проще подняться еще выше. Хайман Риковер, отец американского атомного подплава, осознанно выбравший начало карьеры на малых судах, не даст соврать.

— Дайте-ка и я вас еще раз, — с улыбкой обнял товарищей Сёма Эпштейн, но от меня не укрылась печаль в его темных глазах.

Его М-90 томилась сейчас у стенки завода имени Жданова, в будущем Северной верфи. Осенью для ее эвакуации проведут настоящую спецоперацию, доведут до ума и назначат командиром Руссина Юру. Это можно ускорить, потому что я знаю как, но мешают все те же пресловутые белые ночи. Потому-то решатся на дерзкий рывок только осенью, когда царит непроглядная темень. Впрочем, в августе, на мой взгляд, тоже можно рискнуть.

— Не грусти, Сёма, — я ободряюще потрепал парня по плечу. — Перевернется и на твоей улице самосвал с пряниками.

— Ты про мою М-90? — сразу понял Эпштейн, но поморщился и махнул рукой. — Не вытащить маленькую, Ваня, немчура не позволит.

— А мы у нее и спрашивать не будем, — подмигнул я, вызвав еще одну волну одобрительного гула.

— Ты Ваню слушай, Семён Михайлович! — добавил от себя Лёня Фёдоров, искренне убежденный теперь в моей прозорливости. — Все, что он говорит, сбывается!

— Вольф Мессинг, — улыбнулся Эпштейн, снова напомнив про знаменитого экстрасенса.

Кстати, хороший мужик — во время войны на свои средства артиста помог построить два боевых истребителя. Об этом в моем будущем почему-то нередко забывали, вместо реальных подвигов Мессинга придумывая ему полную белиберды мистическую биографию.

— Маленькую тоже достать можно, но позже, — сказал я. — Вот только еще и другие находятся на ремонте в Кронштадте. Туда немчуре сложнее добить.

— Они же законсервированы, — возразил Сёма.

— Ничего, «Малютки» скоро снова себя покажут, — уверенно заявил я. — Станет больше поводов вернуть ждущие своего часа лодки в строй. Уж мы с парнями постараемся. Верно, хлопцы?

Веремеенко с Гордовым и еще несколько человек из моей команды, кто был поблизости, ответили не задумываясь.

— Так точно!

Как ни крути, а штурмовать продуваемый всеми ветрами остров во время белых ночей было форменным самоубийством. С таким же успехом Левченко мог запланировать высадку десанта не чуть за полночь, как было в моей истории, а в солнечный полдень. Это, конечно, была не единственная ошибка, всего лишь одна из многих, но на мой взгляд — едва ли не основная.

Наши «Эски» и «Щуки» успешно прорывались в большую Балтику, нанося урон противнику на его теперь уже не безопасных коммуникациях, М-97 Дьякова и М-77 Карташова, которую успели ввести во второй эшелон взамен лодки Маринеско, вели позиционное наблюдение, а мы втроем отрабатывали взаимодействие с водолазами и готовили «Малютки» к участию в новом походе.

В это же самое время бойцы на Лавенсари тренировались высаживаться с катеров на берег при помощи костюмов Колмогорова, доставлять тяжелое вооружение и радиостанции, и Левченко вроде как был доволен результатами учений. А вот мы с Прохватиловым, используя любое свободное время, выстраивали множество самых разных вариантов безопасной разведки. Основная проблема заключалась в том, что глубины вокруг Соммерса были весьма скромными: до 25 метров и вовсе 5–10 у берегов. Западнее острова уже доходило и до пятидесяти, но из перископа на таком расстоянии особо ничего не рассмотришь, а выпускать водолазов в открытое море… Скрытно выйти-то они выйдут, а вот как их потом ловить на глазах у финнов? Одно дело, когда они в сумерках уходили с южного побережья Невской губы, уничтожив немецкую артиллерию, и совсем другое — плыть по открытой Финке несколько километров.

Но что радовало, Левченко на сей раз не стал торопиться. В прошлой истории он уже спустя неделю после назначения, 1 июля, преподнес высшему флотскому начальству свой готовый план атаки на остров. И спустя еще всего лишь неделю уже командовал смертоносным штурмом. А тут вдруг в дело вступил непредвиденный фактор в моем лице. Точнее — мой заработанный к этому моменту авторитет. Уничтожение вражеской субмарины и малого транспорта, участие в планировании и реализации диверсионной вылазки в Петергоф и Стрельну, а также разведывательная миссия на занятом финнами Гогланде — именно это заинтересовало Гордея Ивановича и притормозило его спешку. Чем я и не преминул воспользоваться, максимально оттягивая день икс, хотя разведданные от меня все равно требовали как можно скорей. Насколько я понимал, у Левченко зудело исправить карьерные и репутационные потери, однако ему все же хватило ума просчитать последствия собственного торопливого плана и сравнить их с тем, как если использовать силы «Малюток» и Роты особого назначения. Правда, для этого мне в итоге пришлось пойти ва-банк.