Пронесло!

Тем временем несколько человек оказались в воде, они держались за фалини, чтобы не отнесло. По палубе «Малютки», держа равновесие, перемещались Борисов, Сухарев и Лейченков, бросая спасательные лини, за которые тут же хватались люди за бортом.

Фёдоров с Лебединским старались вести прицельный огонь, Рывчин полоснул по берегу очередью из пулемета, ходовой мостик при этом усыпало гильзами.

— Быстрей, быстрей! — подгонял я. — Внутрь! В первую очередь тех, кто упал за борт!

Погрузка проходила одновременно и в суматохе, и достаточно слаженно. Все понимали, что действовать нужно четко и сообща, вот только залегшие на берегу немцы продолжали стрельбу, и надеяться можно было только на расстояние, качку и дождь.

— Этот раненый! — отрывисто крикнул Переверзев, указывая на мокрого с головы до ног долговязого парня с оттопыренными ушами и в форме Вермахта.

Немец тихо подвывал и баюкал правое плечо, на мундире в этом месте расплывалось кроваво-грязное пятно.

— Приготовиться к погружению! — предупредил я, радуясь быстроте действий и в то же время опасаясь нового подкрепления немцам.

На центральном стало тесно, почти как в маршрутке, что бегали по Питеру в моей прошлой жизни. Люди, экипировка, трофей — всё и все на месте. Беспрерывно работала трюмная помпа, звук которой теперь был хорошо слышен. Мы ушли под воду и разворот произвели уже на глубине. Раненому немцу оказывали помощь, второй сидел, нахохлившись и глядя на всех нас взглядом брезгливого аристократа, которому довелось оказаться в забегаловке для черни. И был еще третий пассажир, одетый в гражданскую форму. Смотрел он не как поджавший губы немецкий офицер и не как перепуганный лопоухий парнишка. Нет, этот вглядывался в каждого из нас со странной смесью испуга и затаенной надежды.

— Это кто? — я кивнул на гражданского.

— Местный, зовут Виллем Рауд, — ответил Кяро. — Эстонец, рыбак. Один из подпольщиков, через кого все узнали. Ждал Красную Армию и дождался.

— Это еще надо проверить, — жестко сказал Переверзев. — Когда смерть перед тобой, и черта лысого будешь спасителем называть, и сам кем угодно представишься.

— Проверим, — кивнул Рывчин. — Обязательно.

— Что же он с оружием в руках немцев не встретил, когда те Эстонию брали? — капитан-разведчик смотрел на местного с неприкрытой неприязнью. — Млеко-яйки, небось, давал? Фишерман, мать его…

— Не у всех сразу воли хватает, — заметил я.

— Как у вас в том году? — сверкнул глазами Переверзев.

Разговоры затихли, от членов команды и водолазов доносились лишь короткие едва слышные фразы.

— Алексей Геннадьевич, — ледяным тоном произнес Рывчин.

— А разве не так? — Переверзев смотрел мне прямо в глаза, я не стал отводить взгляд, даже перестал мигать.

— Все так, Алексей Геннадьевич, — ровным голосом сказал я, и разведчик вдруг, наоборот, заморгал. — Вы правильно заметили, в том году. А сейчас уже 42-й на исходе, и каждый на Балтике вам подтвердит, что Беззубиков от врага не бегает, а наоборот, его ищет. И топит. Потому, товарищ разведчик, условимся, что вы все это сказали на эмоциях после эвакуации. И потрудитесь на моей лодке впредь соблюдать принятые на ней правила. Вы здесь в гостях.

Переверзев побагровел, побелел, затем позеленел, но ничего не ответил. Присел у непромокаемого кофра и принялся остервенело его расстегивать. Мосяев решительным движением отодвинул его и быстро открыл хитрые застежки.

— О вашем поведении, товарищ капитан, — все тем же тоном, от которого морозило в спине, произнес Рывчин, — будет доложено вашему непосредственному командиру… Ух ты!

Водолаз Коля в этот момент развернул кофр, и перед нами показалось такое, отчего даже Илья Аронович воскликнул почти как мальчишка.

— Scheisse! — процедил немецкий офицер. — Russische schweine!

— Сам ты швайн! — возмутился вдруг Мишка Никитин и зарядил немцу внушительную затрещину, от которой голова вражеского офицера нырнула вниз и, будто на пружинке, подскочила обратно. Совсем как у собачек, которых любили ставить на торпедо машин в мои девяностые. — Сволочь!

— Товарищ боцман! — возвысил голос Переверзев. — Не бракуйте мне «языка»! Это, между прочим, начальник радиостанции! Взяли тепленьким!

— Да черт с ним, с гадом, товарищ капитан, — возразил Коля Мосяев. — Этот паря поважней будет. Гильдебранд Гербер, шифровальщик этой самой «Энигмы».

«Эта самая» блестела шестернями и клавишами, напоминая навороченную пишущую машинку. За такую дорого отдадут в разведке, а за офицера начальника радиостанции и, главное, за шифровальщика чудо-машинки «Энигма» — втридорога. Или даже вчетыредорога.

— Всех… — у Переверзева на миг сперло дыхание. — Всех гадов доставим. Слышите, капитан-лейтенант? Мы все просто обязаны вернуться в Ленинград!

— Обязаны, значит, вернемся, — буднично сказал я. — А теперь, товарищи намокшие, добро пожаловать на наш камбуз — отогреваться. Не хватало еще в Ленинград привезти пневмонию.

Мы стояли на ходовом мостике с Рывчиным и Никитиным. Шторм усилился настолько, что Переверзев, напросившийся к нам наверх, продержался лишь пять минут, после чего его вырвало, и сине-зеленый разведчик ушел страдать вниз, в провонявший кубрик.

Выбора не было, мы шли ночью на винтзарядке, а еще Сухарев отправлял радиограмму об успешной операции. Веремеенко рассчитал курс, вместе с Гордовым они прикинули, сколько нам хватит на электротяге и сколько — на дизеле. Но техническую автономность мы готовили сильно заранее, и руку к этому приложил еще Рамазаныч, а вот с едой и водой, как обычно, было сложней.

Едоков и потребителей жидкости с кислородом было больше расчетной численности. Не критично, но все же. Снова брали забортную воду, собирали дождевую, ввели ограниченное потребление. И пришлось экономить… скажем так, жестко. Но главное, что гуляющий на поверхности шторм одновременно прятал нас от врагов и мог привести к трагедии. На душе снова зашевелилось что-то глубинное, иррациональное — это был страх моего предшественника перед таким же штормом в ноябре 41-го года. Тем самым, когда погиб настоящий Беззубиков.

— Твою ж дивизию! — попытался натянуто улыбнуться Рывчин. — Ветер прямо в лицо!

— Мордотык! — пояснил я.

— А?

— Мордотык! Встречный ветер так называется!

— А!

Балтика напоминала холмистую местность, вот только «холмы» эти ходили ходуном, и страшнее всего для неподготовленного человека был типичный метод движения — наперерез волнам. Но все неподготовленные, включая двух захваченных гитлеровцев, сидели внизу, а здесь, на ходовом мостике, были мы — трое подводников. В том, как лодка сперва взбирается на высоту, задирая нос, а потом будто срывается в пропасть, было что-то прекрасное. Как минимум, просто захватывающее. Словно американские горки.

Вверх — горизонт заваливается, и небо словно окружает тебя. Вни-из — и вот уже повсюду только вода. Везде: внизу, вверху, впереди, по сторонам. А позади — вот дела! — небо. Брызгами накрывает ходовой мостик, волны перекатываются через него, и перед этим нужно как можно глубже вдохнуть, набрать больше воздуха и задержать его в себе, пока соленая толща ледяной воды обволакивает тебя, грозя смыть с мостика и унести в открытое море. Туда, где никто не найдет, не спасет, не выловит.

— Немцев опять тошнит! — доложил, наглотавшись воды, Петя Борисов, выглядывая из рубочного люка и щуря залитые солью глаза, будто слепой крот.

— Что я могу поделать⁈ — прокричал я в ответ. — Пусть терпят!

— Так они… — акустик смутился. — Все уделали, в общем!

— Успокоится Балтика, сами все уберут! А пока — не кормить ничем мясным, только сухпайки да хлеб!

— Есть, товарищ командир!

Борисов скрылся в люке, и вслед за ним вниз ушел целый водопад.

— Дойдем, Ваня? — повернулся ко мне Рывчин, когда мы вынырнули из очередного потока, пронзив волну.

Никитин лихо отплевывался — похоже, в какой-то момент не выдержал, наглотался.