Несколько VMV, угловатые и потрепанные, горели, один торчал из воды кормой вверх. Даже на расстоянии на поверхности залива виднелось темнеющее масляное пятно. Дымилась и полыхала канонерка с поломанной мачтой и съехавшей набок трубой. Второй такой же не было видно — то ли уже потоплена, то ли смылась. Скорее второй вариант.

— По местам стоять! К всплытию! — я принял решение выяснить, что происходит, потому как за время, пока я вводил экипаж в курс происходящего, я не засек ни единого выстрела. А еще, приглядевшись, я обнаружил на воде несколько спасательных шлюпок.

Всплывем в надводное положение, радируем в штаб и запросим дальнейшие действия. Заодно просигналим на сторожевики, дав себя опознать во избежание, так сказать, досадных недоразумений.

Синее небо над Финским заливом заволакивало черным дымом. Горели подбитые вражеские катера и канонерская лодка, которую опознали как «Уусимаа». К сожалению, не обошлось без потерь и у нас — неподалеку от терпящих бедствие финнов полыхал, постепенно уходя в воду, один из советских малых охотников.

С ближайшего сторожевика — им оказался «Снег» — были скинуты веревочные трапы, по которым забирались те, кто мог это сделать самостоятельно. Других подбирали матросы-катерники, лавируя среди торчавших из воды голов и вскидываемых рук. Далеко разносились крики, и крики эти скребли наждаком по спине.

На палубе нашей «Малютки» электрики Карев и Корнилецкий вместе с трюмными Иванами, Лейченковым и Маканиным, готовили спасательные шлюпки: обменявшись сигналами со сторожевиками и катерниками, мы запросили штаб, и вот буквально пару минут назад поступила радиограмма. Экипажи финских судов объявили о добровольной сдаче в плен… А может, и не особо добровольно, но это уже детали. Нам приказали оказать посильную помощь, и мы как раз этим занимались, подойдя ближе к месту схватки на среднем ходу, постепенно замедляясь.

— Сколько наших-то полегло, — покачал головой Никитин, вместе со мной наблюдая за происходящим с ходового мостика.

Мне бы тоже сейчас вместе с парнями — вытаскивать братцев-балтийцев, но я командир подлодки, я не могу покинуть свой пост. Даже если мы сами начнем тонуть, я буду последним, кто сойдет с палубы — незыблемый морской закон.

— Много, — согласился я с боцманом.

Не знаю, что тут добавить. Пока разбирались, выяснили, что не только мы финнов потрепали, но и они нас. Три малых охотника затонули, еще три получили повреждения, причем один полностью потерял ход и возвращаться на Лавенсари будет на буксире. Одна финская канонерка действительно сумела сбежать, вторую, как хорошо было видно, буквально изрешетили. Четыре катера VMV дрейфовали побитыми собаками, причем на двух деловито сновали матросы в советской форме. Вот Балтийский флот и разжился трофеями, уже неплохо.

— А ну, давай! — электрики первыми спустили свою шлюпку и налегли на весла.

Вблизи место недавнего боя выглядело ужасающим. Страшнее, наверное, было Беззубикову в ту ноябрьскую ночь 41-го, когда корабли пятого конвоя на Ханко рвались на минных заграждениях, и когда на его же глазах погибла подлодка «Сталинец» с поэтом Лебедевым.

Нос финской канонерки медленно погружался в воду, теперь это стало заметно. Матросы прыгали в воду, тут же вплавь пытаясь добраться до ближайшей советской шлюпки. Подъемные механизмы их собственной, судя по тому, как шлюпка свисала в вертикальном положении, заело, и люди, похоже, посыпались из нее будто горох. Кто-то неудачно сверзился на палубу, еще несколько человек бултыхались на волнах в таких позах, как не сможет ни один живой — судьба их была незавидной.

На верхней надстройке, обернувшись вокруг торчащего куска ограждения, белела вывешенная кем-то из команды простыня. Потом я перевел взгляд на стравленные якоря… и тут же отвернулся. Вот сколько я в свою прошлую жизнь видел смертей, да и в этой уже насмотрелся, а на таком, что может сотворить тяжелая цепь, лучше лишний раз не задерживаться.

Моряки с наших сторожевиков и охотников собирали в первую очередь раненых, кто уже почти не мог держаться на воде. С катеров протягивали руки, втаскивали на палубы, кого-то, уже потерявшего сознания, заволакивали вдвоем-втроем. Мертвецы плавали среди живых, бестолково кружась и ударяясь в борта.

— Apua! — в скинутый трап вцепился человек в порванной и обгоревшей форме. Чужой.

Егоров и Соколовский, мои мотористы, тоже вышедшие на подмогу и уже вытащившие на палубу двух прибившихся краснофлотцев, на миг замешкались, но потом быстро протянули руки финну и помогли ему забраться на крутой борт качающейся «Малютки». Тот, едва оказавшись на палубе, сразу же вскинул вверх руки и поднялся, шатаясь, на ноги, показывая, что сдается.

— Minä luovutan! — прокричал он на всякий случай, вдруг воздетые к небу руки не остановят русских моряков.

— Плохо он о наших думает, — процедил мой боцман. — Мы не они, и не фрицы.

— Лежачего не бьют, — подтвердил я.

Присмотрелся к финну. Не офицер, простой рядовой матрос с типично северной рабоче-крестьянской ряхой. За своего вполне мог сойти, не лопочи он на финском и не будь на нем синей бескозырки с золотой надписью Uusimaa. И ведь не потерял ее в воде, умудрился же удержать.

— Давай, суоми, на палубу! — Серёга Егоров махнул рукой, показывая финну, чего от него хочет. — Сиди и не рыпайся!

Раздался скрежет, от которого аж зубы свело, потом загрохотало, зашумела вода, кто-то завопил. Я повернул голову в сторону шума — «Уусимаа» еще сильнее нырнула носом, задирая корму, немногие оставшиеся на палубе матросы кубарем покатились вниз. Несколько человек свалились в воду, кому-то повезло меньше, и он ударился о торчащий обломок мачты.

Над водой пронесся ропот: барахтающиеся финны сочувствовали товарищам. Но что самое интересное — я не услышал ни злорадных возгласов, ни победного улюлюканья со стороны наших. Милосердие к поверженному врагу, как это все же по-русски. Не пнуть, не добить, не поизмываться — нет, показать свое великодушие. Конечно, бывало всякое, мы тоже, в конце концов, не ангелы. И все же даже в Германии в 45-м не было массовых сцен мести за сожженные города, за убитых родных и угнанных на рабский труд во благо рейха соседей. Сражались яростно, до конца, но и щадили тоже, проявляя благородство победителей. Тех, кого потом в перевернутом мире назовут «оккупантами».

— Куда его, товарищ командир? — Серёга обернулся ко мне, посмотрел вопросительным взглядом.

— Пусть ждет своей очереди, — ответил я, указав рукой на курсирующие между терпящими бедствие кораблями и советскими сторожевиками.

Раненых грузили на торпедные катеры и малые охотники, относительно целых, и пленных финнов в их числе, принимали на борт сторожевики. На палубе нашей «Малютки» собралось уже около десятка спасенных бойцов — почти все свои, кроме прибившегося финна. С нами они не пойдут, большой вместимостью мы по-прежнему похвастать не можем. И рады бы, но никак.

— Привет подплаву! — махнул рукой моим краснофлотцам усталый матрос с лихими пшеничными усами, подгребший к нам на шлюпке вместе с еще несколькими спасателями. — Здравия желаю, товарищ командир! Мы этих забираем?

Он показал на оживившихся моряков-катерников. Те тут же принялись бережно грузить на брезент раненых, готовые перетащить их на шлюпку.

— Аккуратнее только, бойцы, — отозвался я. — У того парня обе ноги сломаны.

И показал на матроса, который тихо стонал, стиснув зубы. Жалко, совсем молодой, мальчишка еще совсем. Едва восемнадцать на вид.

— Я в порядке, товарищи, — скорее не проговорил, а проскрипел тот. — Мне только встать подмогнуть надо.

— Какое тебе вставать, паря, — усач ловко перескочил с качнувшейся шлюпки на борт «Малютки», за ним еще двое, помоложе. — Вон, я не доктор, а вижу, ступни вывернуты, как будто тебя распяли. До Кронштадта доставим, а там — в госпиталь.

Упрямый юнец оттолкнул руки, заботливо протянутые, чтобы поднять его на брезенте и перенести в шлюпку. Попытался встать и тут же не выдержал, заорал от боли и завалился, едва приподнявшись. Потом вдруг сдался и горько заплакал.