— Рид прислал мне подарок — способ дать понять, что он жив, но скрывается. Нам нужна всего одна пробирка твоей крови, чтобы найти его. После этого мы уйдем.

Дикон задумчиво скрещивает руки, широко расставив ноги в темном мягком кресле.

— А взамен?

— Взамен я не изобью тебя до такой степени, что ты почувствуешь вкус собственного желудка.

— Красочно. — Его полные губы растягиваются в усмешке. — Но неубедительно. Боюсь, помочь не смогу.

— Почему? — спрашивает София. — Он твой брат.

— Брат, который достаточно жив и здоров, чтобы оставлять подарки своим подружкам, и который явно не заинтересован в спасении.

В груди поднимается злость.

— Ты…

— Трус, — заканчивает за меня София.

Баз напрягается за стойкой, и мышцы Эллиота тут же напрягаются в ответ. Хотя кровь поет от желания всадить что-нибудь острое в обоих этих мужчин, я не могу позволить разговору превратиться в бойню. Рид — единственное, что сейчас имеет значение.

— Может, ты и прав. Может, с ним все хорошо. Но я не смогу спать спокойно, пока не узнаю наверняка. А ты сможешь?

Бесчувственный взгляд Дикона снова останавливается на мне.

— Сны уже снятся?

Вопрос застает меня врасплох. Сначала я думаю, что он каким-то образом знает о моих кошмарах. Об ужасных повторяющихся воспоминаниях о ночи, когда погиб отец. Но он сказал уже.

— О чем ты?

Баз и Дикон обмениваются взглядами.

— Как я и сказал, — Дикон встает, разминая шею, — помочь не могу.

Его спортивные штаны слишком тонкие для того, что там под ними, и я отвожу взгляд к бетонно-стеклянному потолку его клуба в стиле акрополя. Глупо было думать, что одного лишь местонахождения родного брата будет достаточно, чтобы Дикон согласился помочь, но ведь должно быть что-то, что я могу ему предложить. Я перебираю в голове те крохи, что знаю о нем. Он любит свой клуб, кажется, хотя бы немного заботится о своих подручных. Любит женщин, деньги, мотоцикл… Он боится чего-то, что есть на него у Верховного Тана, но я даже представить не могу, чего именно.

Он достаточно переживал за брата, чтобы сорваться с места, когда решил, что тот на причале. Чтобы отправиться искать его в Поместье. А когда той ночью увидел лужу крови Рида — мое тело напрягается от одного воспоминания, — в его ледяных голубых глазах была ярость. Ярость и глубокая, нутряная скорбь.

— Может, ты думаешь, что он способен сам о себе позаботиться, — начинаю я, собирая в кулак совсем другой вид храбрости. — Но если Финн найдет его раньше нас, он не просто будет его пытать. Он убьет его. Я это знаю, и ты тоже. Позволь нам использовать твою кровь для заклинания и убедиться, что, если этот момент наступит, рядом с Ридом хотя бы будем мы трое и сможем вместе с ним сражаться с Выводком. В прошлый раз он был совсем один…

Я сглатываю боль, раскалывающую грудь, и добавляю:

— Он сделал бы то же самое для тебя.

Дикон обдумывает мои слова. Вдыхает и медленно выдыхает.

— Ладно, — наконец говорит он. — Но ты ошибаешься. Он никогда не сделал бы для меня того же.

Я не знаю, прав ли Дикон. Рид ненавидит брата, и не без причины. Дикон убил женщину, которую тот когда-то любил. Но Рид хороший. И мне необходимо верить, что он не позволил бы собственной плоти и крови страдать.

Дикон делает шаг к задней части клуба.

— Ключи от байка у меня в…

— Что? Ты не можешь… — Глубокий вдох. Разговор с Диконом Грейвхартом похож на попытку втолковать что-то малышу. — Колдун, который может провести заклинание, находится в Харкере.

— И?

Ладно. Малышу, одержимому Сатаной.

— И поэтому ты не можешь попасть в Харкер. Ты демон. Там защитные чары, туда невозможно…

Я замолкаю, услышав жестокий смех. Дикон и Баз оба хохочут.

— Что смешного? — рычит София.

— Во-первых, — говорит Дикон, проводя ладонью по рту, чтобы подавить веселье, — если Вивьен думает, будто я раздаю пробирки со своей кровью любому придурку, который попросит, значит, она не так умна, как я начал считать. А это уже оскорбление моего интеллекта. И оскорблений я не люблю.

Он снова сосредотачивается на мне.

— Кровь ценится на вес золота или мака — особенно кровь демона. Особенно моя кровь. Одних только заклинаний и ритуалов, которые ваш приятель-колдун сможет провести надо мной…

Дикон качает головой, словно нам троим следовало знать это и без объяснений.

— Если кто-то будет использовать мою кровь, чтобы найти Рида, я буду присутствовать.

— Ладно.

Нет ничего хуже, чем когда человек, которого ты терпеть не можешь, приводит разумный довод. Я уже пытаюсь придумать, как заставить смотрителя Харкера отправиться с нами в «Лихорадочный сон», когда Дикон продолжает:

— Во-вторых, сам факт, что ты думаешь, будто я не способен попасть в Харкер или никогда не бывал на вашем нетронутом, защищенном чарами, секретном маленьком кампусе, настолько уморителен, что почти компенсирует твое полное непонимание того, кто и что я такое.

Его кристально-голубые глаза вспыхивают такой хищной решимостью, что у меня сжимается грудь.

— Почти.

— Господи, — бормочет Эллиот.

— Примерно так, — скучающе отвечает Баз.

— Ты… — Я запинаюсь. Это бессмыслица. — Ты не мог быть внутри Харкера. Девианты не могут туда попасть.

— Хм. — Дикон изображает грустное лицо. — А я вот был. Уму непостижимо.

— Как? — спрашиваю я.

Остаток вопроса мне удается проглотить.

И почему тогда ты не ворвался в школу с другими демонами?

На этот я и сама могу ответить: потому что Дикону плевать и на охотников, и на других демонов. Его волнует только он сам.

— Потому что у Старейшин, как и у всех остальных, в этом городе есть грязные делишки. И кто подойдет для них лучше, чем ваш покорный слуга?

Мне хочется закатить глаза, но в животе прорастает семя сомнения. Что там говорил Дрисколл? Да, он был лжецом, но он утверждал, что Старейшины специально сохраняют Дикону жизнь и позволяют «Лихорадочному сну» работать, и даже сам Дрисколл не знал почему. Как еще это место могло столько лет существовать в городе, полном охотников?

Не говоря больше ни слова, Дикон оставляет нас и направляется в глубину клуба, туда, где от аквамаринового бассейна поднимаются приятные завитки пара. Он исчезает за задней дверью, а мы вчетвером остаемся в неловкой тишине.

— И это все? — спрашивает София. — Мы закончили?

Я прикусываю губу, размышляя, не пойти ли за ним.

— Не знаю.

— Так, — говорит Эллиот, облокачиваясь на стойку рядом с Базом. — И давно ты работаешь на этого типа?

Мы с Софией обмениваемся ошарашенными взглядами. Но Баз лишь смотрит на него, а затем возвращается к работе, продолжая заполнять бар.

— «Лихорадочный сон» открылся в 1921-м. Тогда это был подпольный бар. До этого у него была железнодорожная компания… А за столетие до нее — успешная морская торговля.

— Вы были пиратами? — с интересом спрашивает Эллиот.

Я все еще пытаюсь осознать происходящее. Эллиот и Баз… нашли общий язык? София бросает на меня такой же взгляд. Такое чувство, будто мы строгие родители Эллиота, а он наш непутевый сын, связавшийся с мрачными вампирами. Ох уж эта молодежь.

— Мы перевозили товары из порта в порт. Ткани, ром, меха…

— …человеческие души, кровь, оружие, наркотики, — продолжает за него София, и каждое слово сочится ядом. — Не так уж отличается от того, чем вы занимаетесь сейчас, да? Девушками тоже торговали? Рабами?

— Хватит, — гремит Дикон, возвращаясь из того места, куда исчез.

На нем больше нет спортивных штанов. Теперь он одет в рабочие брюки, потрепанную кожаную куртку и какие-то винтажные белые кроссовки. Хотя для него они, возможно, вовсе не винтажные. Он крутит ключи от мотоцикла на указательном пальце.

— Пора.

Значит, он все-таки едет. В Харкер. Я не знаю, радоваться или блевать.

— Ты все еще не сказал мне, как…

— Вот с этим.

Дикон показывает мне связку ключей, а на ней — блестящую лимантрийскую монету. Медную, тогда как у всех нас серебряные. Он проходит мимо нас к входным дверям.