Рядом со мной Питер тяжело сглатывает. Я понимаю, что мы рискуем. Этот человек может сдать нас всех. Сердце грохочет в груди.

Но эти шрамы, эта тихая одинокая жизнь… Все это больше похоже на способ Цитадели купить молчание человека после травмы, полученной на их собственной земле, чем на проявление доброты. Возможно, и он не такой уж преданный их сторонник.

Спустя, кажется, целую вечность смотритель спрашивает:

— Насколько свежая кровь?

Облегчение разливается по всему телу.

— Это кровь его брата. Подойдет?

— Точности не будет, — говорит он, освобождая место на скромном кухонном столе. — Потому что кровь не его. Но она даст вам хотя бы направление для поисков.

Он роется в кухонном шкафчике, который, как я замечаю, заполнен не тарелками и кружками, а пожелтевшими бумажными свитками и длинными узловатыми палочками. Достав один из свитков, он срывает горсть ароматных листьев с лианы, обвивающей торшер. Затем ковыляет к испачканному землей деревянному столу. Развернутая им карта мира немного устарела — я бы сказала, она примерно из шестидесятых. Он раскладывает листья в четырех точках — на севере, юге, востоке и западе, — а затем жестом просит кровь.

— Я готов.

Мы вчетвером смотрим на Дикона, который слегка пригибается и берет с кухни блестящий нож. Держит его так, будто это не опаснее расчески.

— Куда?

— Несколько капель сюда, — говорит смотритель, указывая обожженным пальцем на центр карты.

Дикон, видимо, не понимает значения слов «несколько капель» и одним движением перерезает лучевую артерию, заливая стол кровью. Запах железа и гвоздики наполняет мой нос.

Питер издает брезгливый звук, а глаза смотрителя расширяются от серьезного беспокойства. Только тогда до меня доходит, что он по-прежнему считает Дикона человеком. Братом обращенного девианта, а не прирожденным демоном. Будь он смертным, такую рану пришлось бы зашивать.

Я срываю с себя пальто и использую его, чтобы остановить кровь, обхватив предплечье Дикона обеими руками. Его кожа теплее, чем я ожидала, и покрыта тонкими светлыми волосками. Пальцы отчаянно хотят отдернуться, но вместо этого я лишь сильнее прижимаю ткань к ране.

Дикон смотрит на меня так, словно я только что обмазала его слюной. Я строю ему многозначительную гримасу, пока до него наконец не доходит. Полагаю, ему уже очень давно не приходилось притворяться человеком. Он забирает у меня пальто и сам прижимает его к руке.

— Спасибо, — бормочет он. — Острее, чем я ожидал.

Но смотритель уже шепчет заклинание и рассыпает травы. Свет маленькой лампочки над кухонным столом начинает мерцать. Я завороженно наблюдаю, как поток крови из руки Дикона ползет по столу, словно капля дождя по оконному стеклу. Окрашивает одни области карты, оставляя другие нетронутыми.

Смотритель продолжает шептать себе под нос, крепко зажмурившись, а деревянный пол скрипит под его переминающимися ногами. Кровь движется на север, потом чуть южнее, словно заблудилась и пытается найти дорогу. Проходит мимо Астеры, пересекает моря, пока наконец полностью не впитывается в область, на которую мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы поверить своим глазам. В место, которого я никогда не видела ни на одной карте смертных.

— О боже, — выдыхает смотритель.

— Он жив? — спрашивает Дикон.

Никогда еще я не слышала в его голосе такой искренности.

— Где это? — спрашиваю я.

— Здесь, — отвечает смотритель.

Его темно-карие глаза останавливаются на Диконе.

— Ваш брат здесь. В Харкере.

Захламленные стены будто искривляются и растягиваются, а затем начинают сжиматься вокруг меня. От потрясения я не способна сформулировать ни одной мысли. Все это время он был здесь. Прямо у нас под носом. Я должна была догадаться — где еще ему быть? Харкер — идеальное место, чтобы спрятаться от Финна и Верховного Тана. Именно этим я и занимаюсь весь семестр. Какая же я идиотка.

Питер мягко кладет руку мне на плечо. Я приказываю себе не плакать.

— А куда делся Дикон? — спрашивает София.

И правда: когда я оборачиваюсь, Дикона уже нет, а дверь все еще раскачивается за ним.

— Черт.

Ветер воет, а колючий снег хлещет меня по лицу, когда я бросаюсь за ним.

— Подожди! — кричу я.

Он все еще держит мое пальто на руке, хотя я уверена, что рана уже почти затянулась.

— Ты можешь остановиться…

— Я ведь уже говорил тебе, разве нет?

Я резко останавливаюсь перед ним. Выражение его лица…

— Он не хочет, чтобы его нашли. Ни я, ни ты.

Я дрожу на ледяном воздухе без пальто.

— Он скрывается. И Харкер для него самое безопасное место. Если бы он мог сказать нам, что находится здесь, он бы сказал.

— Ты и правда готова придумать ему любое оправдание. Он здесь, в твоем кампусе, и даже не попытался дать тебе знать.

— Он едва не отдал за меня жизнь. Я доверяю ему, Дикон. Вот что такое отношения. Не то чтобы ты знал.

— Ну да.

Он качает головой.

— Наивный здесь, конечно же, я.

Я прекрасно понимаю, на что он намекает. Что Рид не просто не сказал мне, что все это время находился в нескольких шагах от меня, — он забыл обо мне. Разлюбил.

— Ты думаешь, что можешь сделать мне больно? Ты?

Сама мысль смешна, но никто из нас не улыбается.

— Я даже собственной матери не нужна. Собственной семье. Я ищу Рида не потому, что нужна ему, или потому, что он хочет меня, или любит. Я верю, что любит до сих пор, но даже если бы это было не так…

Ледяной ветер впивается в кожу, и меня начинает трясти. Руки онемели. Облизывая губы, я почти не чувствую их.

— Я хочу его. Он нужен мне. Ты не обязан мне помогать, но я никогда не откажусь от твоего брата. Даже если однажды он решит отказаться от меня.

Дикон ничего не отвечает. Ноздри раздуты, он возвышается надо мной. Я изо всех сил пытаюсь унять стук зубов.

Но я знаю, что сказала правду. Я не сдамся. Обыщу каждый сантиметр школы. Найду Рида, и вместе мы встретим Финна, Верховного Тана и все остальное, от чего он бежит.

Бледные глаза Дикона не отрываются от моего лица, пока он возвращает мне пальто, заляпанное его кровью. Я просовываю руки в рукава и жду, пока тепло снова разольется по телу, только чтобы обнаружить, что теперь оно пахнет им: гвоздикой, табаком и вишней, черной, как его сердце.

— Мой брат не способен на ту любовь, о которой ты говоришь. В нем слишком много ненависти к собственному виду. Слишком много страдания. Если ты этого не видишь, ты дура.

Глава 15

Воздух пахнет мелом и кровью. Пот остывает на коже. Сквозь колонны Колизея пробивается свет.

Рид здесь. Он закидывает на спину сумку с оружием.

Пока я смотрю, как он собирается, сердце неожиданно и болезненно сжимается. Точно так же, как я вижу кровь в глазах демона, готового сожрать душу, я вижу боль в глазах Рида. И думаю: даже если он способен разделаться со всем классом, не задумываясь ни на секунду, может, ему хотелось бы болеть за нас вместе со всеми. Сражаться на стороне хороших парней.

Картинка меняется. Расходится кругами, словно капли дождя по глади неподвижного озера. Мы в его коттедже. Здесь тепло. Рука болит, сердце колотится.

— Ты не хочешь быть демоном так же сильно, как я не хочу быть охотницей, — говорю я.

Он поднимает на меня глаза, и в их глубине я вижу лишь страдание.

— А с чего бы мне хотеть?

Я тянусь к нему. Поднимаю руку к его лицу. Я могу изменить прошлое. Могу исправить то, что сломано…

Но комната снова растворяется.

Искажается и изгибается, пока мы не оказываемся в жарком, тесном баре. Вокруг полно беззубых, лысых и татуированных посетителей. Воняет пивом. Стоит оглушительный гвалт. Я знаю, что мы очень далеко к югу от Разлома. Но меня самой здесь нет. Каким-то образом я лишь наблюдаю. Это место — не воспоминание. Это что-то новое.