Глаза Дикона задерживаются на моих.

— Помню.

— Но ты ведешь дела почти так же, как твой дядя. Занимаешься преступной деятельностью под другим именем, при этом владеешь успешным бизнесом в Астере, и у тебя целая команда людей, готовых пойти за тобой хоть в ад.

Перед глазами вспыхивает взгляд База, полный доверия. То, как Уорд, похоже, сделал Дикона своим негласным альфой.

— И Каспар примерно такой же. Руководит Выводком под чужим именем, занял высокое положение в обществе Полугорода, командует отрядом преданных воинов…

— Выводок не предан моему дяде. Они преданы Трону Баэля и тому, кто на нем сидит. Они преданы силе.

В его голосе слышится горечь. Что-то, на чем мне хочется надавить, чтобы выжать из больного места еще немного информации, но сейчас неподходящий момент. Не после того, как он проявил ко мне доброту. Или нечто максимально близкое к доброте, на что вообще способен Дикон.

— Рано или поздно они узнают, что я здесь.

— А к тому времени мы уже спасем Одетту.

В его глазах таится целый колодец сожаления. Сожаления и смертоносной решимости.

— И я смогу убить их обоих.

Вместо того чтобы думать, что тогда будет со мной — когда сирабракс настолько завладеет моим разумом, что я смогу увидеть во сне женщину, которую никогда не встречала, — или что станет с Ридом, если я найду доказательства того, что он жив, на фотографиях, все еще лежащих в заднем кармане, мои мысли захватывает совсем другое.

Кто эта женщина, ради спасения которой Дикон готов на все? Как она выглядит? Наверняка красивая, как и все женщины, которых я видела рядом с ним. Но еще важнее, что она за человек, если сумела заслужить любовь мужчины, который, казалось бы, вообще не способен на подобное чувство? Ведь невозможно отрицать, что именно это сияло в его глазах прошлой ночью в Непостоянной чаще. Бессмертная, непоколебимая любовь.

— У тебя есть фотография этой Одетты? Чтобы я хотя бы примерно понимала, кто мне должен сниться?

Лицо Дикона слегка искажается. Похоже, даже упоминание о ней причиняет боль, но он все равно достает бумажник.

— Это все, что у меня есть, но Баз ищет другие изображения.

Он протягивает мне сильно пожелтевший лист бумаги. Его так долго хранили сложенным вчетверо, что линии сгибов уже стали частью рисунка.

— Тогда еще не было фотоаппаратов.

Я внимательно рассматриваю изображение. Это набросок, кажется углем, на котором изображена поразительно красивая женщина со светлыми волосами, острыми скулами и большими хитрыми глазами.

— Она красивая.

Он молчит, наблюдая, как я изучаю рисунок. И хотя весь день он уверял, что этот шахматный ход никак не повлияет на его положение в городе, в животе появляется странное, ползучее предчувствие: каким-то образом моя безопасность дорого ему обойдется.

— Я сделаю все, что смогу. Но не уверена, что одного рисунка хватит, чтобы я смогла…

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать ощущение, которое возникает, когда поблизости находится Дикон, Финн или любой другой девиант.

— Почувствовать ее.

— Я знаю. Но все равно попробуешь?

Я киваю. Потому что действительно попробую.

— Спасибо, — выдыхает он, поднимаясь с кресла.

— И тебе спасибо, — отвечаю я. — За то, что приютил нас.

Он мог бы ответить множеством способов. Напомнить, что делает все это не ради меня, Пенни или Хаунда. Отпустить пошлую шутку или потребовать взамен какую-нибудь мерзость. Раскритиковать меня или высмеять мою искренность. Возможно, на его месте я бы именно так и поступила.

Но он просто смотрит на меня. Его голубые глаза ярче городского горизонта за этими стенами. Спустя какое-то время он произносит:

— Не за что.

Глава 25

В тот вечер, приняв душ в роскошной мраморной ванной, после которой, я уверена, все остальные души будут казаться жалким подобием, я босиком иду на кухню заварить себе чай. Я ждала эти фотографии несколько недель, но теперь, когда они наконец у меня, весь день придумываю отговорки, лишь бы не вскрывать конверт. Назвать меня трусихой — значит ничего не сказать. Но после того, как я узнала, что Рид находился в кампусе и так и не пришел ко мне, что он знал, кто такой Верховный Тан, знал о своем родстве с ним и ничего мне не рассказал, а мои друзья потеряли веру в него гораздо быстрее, чем я, мне приходится признать: я боюсь того, что могу увидеть. И не только снимков, которые способны раскрыть его судьбу. Есть и другие возможные ответы, из-за которых фотографии до сих пор лежат под моей дорожной сумкой.

Но отговорки закончились. Я приняла душ. Разобрала вещи. Позвонила Питеру и спросила, не говорят ли ему о чем-нибудь слова «Лента освещает чердак». Ничего, но он обещал разобраться. Теперь мне нужна лишь ударная доза кофеина, чтобы не отключиться. Я снова не сплю уже двадцать четыре часа.

— Вид отсюда невероятный. Думаю, попробую нарисовать целую серию ночного неба, — говорит Пенни с дивана в гостиной, где делает набросок сверкающего городского горизонта. — Я с ума сойду от безделья теперь, когда больше не притворяюсь студенткой Харкера.

Я морщусь, и она тут же повторяет мое выражение.

— Прости. Неудачно выразилась.

— Все нормально. Тебе понравилось быть ненастоящей охотницей?

— Вообще-то, да. Мне нравилось узнавать обо всех этих ритуалах и зельях… По крайней мере, теперь мне точно никогда не придется вызывать дезинсектора.

Пенни откладывает карандаш и внимательно смотрит на меня.

— На самом деле удивительно, чем вы занимаетесь. Как помогаете людям. Я очень тобой горжусь.

Я пересекаю комнату, крепко обнимаю ее и целую в макушку, стараясь не накапать мокрыми волосами на альбом.

— А я горжусь тобой.

— Мной? — изумляется Пенни. — За что?

— Посмотри, через сколько всего ты прошла за этот год. И каким-то образом это лишь сделало тебя сильнее. И более…

— Уверенной в себе? — немного смущенно подсказывает она.

Я не могу сдержать улыбку.

— Именно.

Она кивает самой себе, а щеки заливает розовый румянец.

— Кто бы мог подумать, что для того, чтобы перестать чувствовать себя такой хрупкой, нужно всего-то несколько десятков раз оказаться на грани того, чтобы тебя сломали?

— И не говори.

Мой взгляд опускается на мягкие линии ее рисунка.

— Вот погоди, Уорд узнает о твоей серии ночного неба. Обязательно начнет рассказывать, что уж волки-то кое-что понимают в луне.

Щеки Пенни становятся еще краснее, а я сдерживаю смешок.

— Он как собака с костью.

— В буквальном смысле.

Пенни накручивает край пледа на тонкие пальцы.

— Вообще-то, я даже не против. Он так тепло меня принял. Показал, как пользоваться служебным лифтом, чтобы не таскать художественные принадлежности по всем этим лестницам… Просто я не знаю, как сказать ему, что никогда не смогла бы встречаться с парнем, у которого такая… проблема.

— Оборотничество.

Пенни смотрит на меня так, словно подобная мысль даже не приходила ей в голову.

— Бабничество.

Меня нисколько не удивляет, что Уорд — типичный кобель. Это написано на его до боли красивом, чертовски обаятельном лице. Если он когда-нибудь затащит Пенни в постель, то, скорее всего, больше с ней даже не заговорит. Сердце переполняется нежностью к милой, невинной Пенни, которая временами бывает наивной, но умеет позаботиться о себе гораздо лучше, чем я привыкла считать. Я знаю сотню женщин, включая Софию, которые переспали бы с Уордом, ни секунды не раздумывая.

Мысли о доброте Пенни не покидают меня, пока я оставляю ее за рисунками и отправляюсь в свою новую, до нелепого роскошную спальню. Пенни совершенно не смутило бы, что ее парень — оборотень. Она не росла с родителем-охотником, как я, поэтому у нее нет моих предубеждений о том, что девианты по своей природе плохие или опасные. А после всего, что я видела в последнее время, — Старейшины-девианты, лимантрианские Мер, пожирающие певчих птиц заживо, Рид, Дикон, Уорд…