— Валяй, — отвечает Дикон, пока мы бесшумно идем обратно по коридору. — Они просто переберутся в другое место.

Я начинаю понимать, что нет ничего хуже тех моментов, когда Дикон оказывается прав.

Снаружи Поместья морозный ночной воздух пробирает до костей. Дикон садится на мотоцикл, а я устраиваюсь позади него. Я измотана, испытываю отвращение к самой себе и цепляюсь за единственный светлый момент этой ночи: Рид жив и вырвался из лап Финна. Несмотря на новое пугающее изменение в моей психике, внутри мерцает облегчение. Возможно, он все еще скрывается, но он свободен.

— Думаешь, он вернется в Харкер? — наконец спрашиваю я.

— Не уверен.

Я сглатываю неприятное чувство. Рид понимает цену своего побега. Теперь Финн охотится за ним не меньше, чем за мной. Сомневаюсь, что он рискнет подвергнуть опасности меня, и всех остальных студентов Харкера. Вернуться домой означает риск привести Финна прямо к школе, которую тот так отчаянно ищет. Но ничего. Я найду Рида. В конце концов, именно это охотники умеют лучше всего.

— Держись, — приказывает Дикон, заводя двигатель.

Он никогда не научится.

— Нет, спасибо.

— Как хочешь.

И тут он так резко дает газу, что меня силой инерции сносит прямо с заднего сиденья мотоцикла.

Глава 11

Семестр заканчивается, серые дни тянутся один за другим — странные, угрюмые и медленные. Студенты Харкера скорбят о трагической гибели любимого декана, а я прикусываю язык до крови. Пенни и Хаунд получают новую комнату в общежитии дальше по коридору, с двумя односпальными кроватями, чтобы у Хаунда была своя собственная. С помощью Питера я сдаю итоговые эссе, потому что он ангел, а я не могу спать без снов об обжигающей боли в спине и лужах крови Рида.

Я делаю мрачные зимние фотографии под стать своему настроению. Колокольня Харкера, погребенная под толстыми пластами снега. Дворы и укромные уголки Старого кампуса, опустевшие после того, как студенты разъехались по домам на праздники. Я ругаюсь с матерью из-за того, что пропущу Рождество, потому что я «трудная», а затем провожу зимние каникулы с друзьями, читая абсолютно все книги в библиотеке о темной магии и способах извлечения заклинаний из носителей.

Когда ничего не находим, Фиона дает нам ключ-карту от архивов, и мы принимаемся искать там. Когда от этого мы уже валимся с ног, а глаза болят, мы тренируемся, смотрим фильмы и, избегая бдительного взгляда Фионы, по ночам прочесываем город, заглядывая во все места, куда только мог отправиться Рид. Расспрашиваем людей. Показываем незнакомцам его фотографии. Ничего.

За день до возобновления занятий я бреду под легким снегопадом мимо коттеджей преподавателей. Все они заперты на время зимних каникул. Даже дом Фионы, хотя она бывает здесь почти каждый день. Ничего не могу с собой поделать. Снег тихо хрустит под ботинками, пока я не оказываюсь перед домом Рида. С карниза свисают сосульки. На подоконниках лежит снег. Зяблик что-то клюет на крыше.

Я подхожу ближе к темному оконному стеклу и пытаюсь заглянуть внутрь. Солнечный отблеск мешает что-либо рассмотреть, поэтому я складываю ладони козырьком вокруг лица и прижимаюсь так близко, что стекло запотевает от дыхания. Мне удается разглядеть его деревянный стол. Тот самый, на котором он зашивал меня в ночь нашего первого поцелуя.

Моя рука слегка касается его руки, и игла замирает над моей кожей.

— Если тебя уволят, кто будет издеваться над студентами, пока они не научатся нормально драться?

Наконец на его щеке появляется ямочка.

— Это почти прозвучало как комплимент.

Словно вызванное самим воспоминанием, сквозь ледяное стекло ко мне приходит его тепло. Я чувствую запах лемонграсса и хвои. Мне почти мерещится движение внутри коттеджа, там, где стоит этот стол. Сердце подскакивает к горлу, но тут я понимаю, что это всего лишь отражение зяблика, улетающего прочь.

— Как думаете, он когда-нибудь вернется? — спрашиваю я у ребят тем же вечером, когда во всем кампусе, кроме нас пятерых, нет ни души.

Высохшие венки из остролиста и ели увядают на каминной полке — праздники давно закончились. Эллиот развел отличный огонь в уютной гостиной Элкфора, а Пенни включила альбом с задумчивыми ностальгическими мелодиями.

— Нельзя так думать, — говорит Пенни.

После морозного воздуха снаружи у нее потрескались губы и покраснел нос. Она ставит тарелку с имбирным печеньем на стол, стряхивает крошки с рук и выкладывает свои буквы на доску для «Скраббла». Получается JOLLY.

— Пятнадцать очков.

— Как же это в твоем стиле, — замечает Эллиот с кожаного дивана.

На экране над потрескивающим камином идет какая-то ковбойская видеоигра. Когда Пенни наклоняется за новыми фишками, он утаскивает остаток ее десерта.

— А как вам такое попадание в образ? — говорит София, выкладывая свое слово следом.

COCAINE.

— Не может быть, чтобы это считалось допустимым словом в «Скраббле», — говорит Питер.

— Ты мне бросаешь вызов? — спрашивает она с коварной улыбкой, непринужденно закинув голые ноги ему на колени.

— Нет, — вздыхает он. — Развлекайтесь. Вот дойдет очередь до меня — вам всем конец.

— По-моему, это тебе, — говорит София, тыкая его пальцами ноги в ребра, — конец.

Питер ловит ее изящную ступню и сжимает, пока она не взвизгивает.

Сердце болезненно сжимается.

— Все избегают моего вопроса?

Эллиот отвлекается от игры, несмотря на ржание лошади из телевизора, рот у него все еще набит украденным имбирным печеньем. Питер и София перестают смеяться и смотрят на меня.

— Нет, — говорит Питер, мгновенно становясь серьезным. — Конечно нет.

— Да, — признается София. — Но только потому, что у нас нет ответов лучше тех, что были неделю назад. Или за неделю до этого.

— Рид свободен, — говорит Пенни. — Это главное.

— Знаю. И мне следовало бы просто радоваться, что он жив… но я скучаю по нему. А вдруг он уехал из страны? А если я больше никогда его не увижу? Казалось бы, он мог хотя бы письмо прислать, да?

— Он в бегах, — говорит Эллиот. — Он не станет втягивать тебя в это. Спорю на наши обычные двадцать, что он найдет способ вернуться сюда до того, как потеплеет.

Он протягивает ладонь, предлагая ударить по рукам, но я слишком подавлена, чтобы заключать пари.

— Рид вернется в Харкер, когда это будет безопасно, — соглашается Питер. — И для него, и для тебя. Лучшее, что мы можем сделать, — продолжать искать способ вытащить из тебя вот это… — Питер кивает на мою спину под огромным черным свитером, — и передать Старейшинам.

Он прав. Он всегда прав. И от этого стыд мой только усиливался, что я так и не рассказала ни ему, ни кому-либо еще о том, что случилось со мной в кинотеатре и в Поместье. О том, как сирабракс причинял мне такую боль, что я была вынуждена убивать. Не то чтобы я оставила кого-нибудь из того Выводка в живых при других обстоятельствах, но сама потеря контроля пугает куда сильнее, чем мне хочется признавать.

Хотя целая жизнь в страхе перед тем, что я жестокая убийца, научила меня скрывать свою жажду крови, я понимаю, что хотя бы Питеру рассказать должна. Он работает над поиском способа вытащить из меня эту штуку даже усерднее Фионы. В ее защиту стоит сказать, что она по уши занята: успокаивает сотни встревоженных родителей, готовит Харкер к следующему семестру и занимается организацией гала-вечера Городского фонда Астеры по борьбе с преступностью. Виндзор проводит его ежегодно, а в мае состоится уже пятидесятый. Это самый важный вечер года в Полугороде, и именно там моя мать объявит о начале своей кампании на пост мэра. Кроме того, Фиона замужем за моей сестрой Норой, которая руководит фондом, так что фактически у нее сразу три работы на полную ставку.

Когда я снова смотрю на Питера, он уже сделал свой ход.

— LOOMING, — гордо объявляет он. — Шестьдесят четыре очка с бонусом за семь букв.