— Ай-ай-ай. Какая плохая девочка.

Я сглатываю неприятный укол от его слов.

— Они просто друзья.

Дикон демонстративно вздыхает.

— Ну конечно. А я Папа Римский. Хотя… — уголки его глаз собираются в морщинки, — забавная история на эту тему…

От очередной диконовской истории меня спасает звонок телефона у него в кармане. Он достает его, смотрит, кто звонит, и отвечает:

— Как дела, детка?

От этого обращения в животе что-то неприятно скручивается. Я вскидываю брови, глядя на Дикона.

Детка? Серьезно?

Его лицо сначала искажается в недоумении, пока он не понимает, что именно я подумала, а потом на нем появляется веселье.

— Уорд, — беззвучно произносит он. — Очевидно.

— Да ничего особенного, — говорит он Уорду в трубку. — Нянчусь со всеми этими пиздюками.

Я ухожу прочь, сердито топая по снегу, пока не добираюсь до друзей, остановившихся перед домиком смотрителя. В отличие от профессорских коттеджей — в каждом по две спальни и одной ванной, некоторые увиты плющом, над уютными каменными крылечками других низко висят старинные фонари, — этот больше похож на бревенчатую хижину. Четыре стены, два окна, одна труба, из которой в ранний вечерний воздух валит густой горячий дым.

Первым вперед, как ни странно, выходит Питер и уже почти стучит костяшками в дверь, когда Дикон перехватывает его запястье прежде, чем рука успевает коснуться дерева.

Мое тело напрягается, готовое к драке, София делает угрожающий шаг вперед, но Дикон не пытается причинить Питеру вред. Он лишь смотрит на каждого из нас и говорит:

— Что бы ни спросил ваш колдун, никто ничего не говорит о том, кто я такой. Ясно?

— Конечно, — огрызаюсь я. — Отпусти его.

Он выпускает руку Питера, и я наблюдаю, как тот растирает запястье, возвращая кровообращение.

— Я серьезно, — говорит мне Дикон.

И напряжение в его глазах это подтверждает.

— Иначе сегодня вечером из этого домика выйду только я.

Но у меня нет ни малейшего желания, чтобы Цитадель — или, если уж на то пошло, Фиона — узнала, что я тайком привела в кампус демона-криминального босса.

— Ага, я тебя услышала.

Дверь открывается раньше, чем кто-либо из нас успевает постучать.

— Добрый вечер, — хрипит голос. — Все в порядке?

Повисает тишина. Что-то лишило Софию дара речи. Из-за широкой спины Эллиота я толком не вижу, что находится внутри хижины, но замечаю руку Питера на пояснице Софии — успокаивающий жест.

— Добрый вечер, сэр. Мы хотели задать вам несколько вопросов для работы, которую пишем. Можно войти?

Смотритель что-то бормочет о том, что «вся эта орава может не поместиться», но все равно впускает нас. Дикону приходится согнуться едва ли не пополам, чтобы протиснуться внутрь.

Тепло хижины становится приятным спасением от холода, который снаружи уже успел пробраться мне до костей. В камине перед единственным потертым диваном уютно потрескивает огонь. Но я вижу лишь то, что вся комната утопает в зелени. Гибискус, инжирные деревья, всевозможные травы… Горшки с растениями свисают с потолка, некоторые покрытые листьями побеги почти касаются пола, и ни на одном листе нет следа ботинка — каждый день хозяин аккуратно обходит их все. Вся хижина пахнет хлорофиллом и пряностью недавно сожженных ритуальных трав. Напоминает коттедж Дрисколла, когда тот еще был деканом. Колдуны и ведьмы обожают свои растения.

Когда Питер отходит в сторону, освобождая место для нас с Диконом, я наконец, как следует рассматриваю смотрителя. Похоже, история, которую рассказал нам Питер, была правдой. Его лицо чудовищно изуродовано огнем: такая пятнистая, обожженная плоть, сгоревшие нос и ухо могут быть следствием только встречи с драконом.

Единственное, чего не тронул огонь, — глаза смотрителя. Добрые карие глаза. Знающие. Наблюдательные.

— Сэр, — начинает Питер, — это прозвучит…

— Мы пришли узнать о растениях, — перебиваю я. — Для презентации по травоведению в нашем курсе о ликантропии.

София и Эллиот бросают на меня озадаченные взгляды, но Питер тут же подхватывает:

— Мы слышали, что лучше вас никто не знает. Правда ли, что смесь определенных корней может помочь даже обращенным оборотням превращаться по собственной воле?

— Да, некоторые могут. Только не корни. Цветущие растения, например белена и буквица.

Смотритель изучает каждого из нас. Наконец указывает скрюченным пальцем на Дикона и хрипит:

— Староват для студента, разве нет?

— Его оставляли на второй год, — отвечает София. — Много раз.

Эллиот кивает.

— Поэтому ему очень нужно сдать.

Позади меня Дикон наклоняется, пока его губы не оказываются у самого моего уха.

— Ты сказала, что у тебя есть колдун, готовый провести заклинание. Это была ложь, Вивьен?

Но я игнорирую его и дрожь, которую низкий грудной рокот его голоса пускает по моей шее. Вместо этого начинаю бродить по захламленному зеленью пространству.

— Значит, эти растения… Оборотню достаточно измельчить их и проглотить?

Смотритель внимательно смотрит на меня. Приподнимает заросшую бровь.

— Сдавать на следующей неделе, — смущенно признаюсь я. — А мы до сих пор не разобрались, как оборотень вообще должен готовить эти смеси. С растениями и травами все так сложно.

Лицо смотрителя немного смягчается.

— Они могут казаться сложными, но на самом деле все довольно просто. Всего одна веточка белой шандры…

Смотритель не может сдержать смешок.

— Без каламбура, — может все изменить. Запарить в чайнике или добавить в похлебку…

Я замечаю одинокую лавандовую орхидею на книжной полке. Это единственное растение, вокруг которого нет других горшков. Я прислоняюсь к полке и слегка толкаю ее.

— Как интересно. А я-то думала, весь секрет в мать-и-мачехе…

— В мать-и-мачехе!

Смотритель смеется как раз в тот момент, когда орхидея покачивается на краю и падает вниз. Но звона разбившейся терракоты так и не раздается. София ахает, а я опускаю взгляд и вижу любимую орхидею смотрителя, зависшую над деревянным полом.

Позади меня раздается впечатленный смешок Дикона.

Глаза смотрителя расширяются, словно он сам потрясен собственным порывом. Несколько мгновений никто не произносит ни слова, пока он левитацией не возвращает орхидею на место на книжной полке.

— Мы пришли не для того, чтобы вас сдать, — тихо говорю я, чувствуя легкий укол вины.

— Цитадель… — Он качает головой. — После Эдгара они снимут меня с должности.

— Я знаю.

Именно поэтому Фиона назначила главой кафедры магических наук Донмер — фэйри.

— Вы все эти годы скрывали от них свои способности? — спрашивает София.

— Есть круги, где к колдунам относятся недоброжелательно. А после того, что со мной случилось… Люди и без того смотрят на меня как на чудовище.

Сердце болезненно сжимается.

— Мы знаем, что вы совсем не такой, как Эдгар. Нам нужна ваша помощь. Пожалуйста. Мой друг пропал, и мы надеялись, что вы сможете провести заклинание и найти его.

Глаза смотрителя сначала сужаются в непонимании, а затем в них появляется осознание.

— Ваш друг… девиант?

Я с трудом сглатываю.

— Он хороший человек.

— Хороших девиантов не бывает, — предостерегает смотритель. — Я лучше многих знаю, как искусно они умеют обманывать.

— При всем уважении, — ровно произносит Дикон, — вы ни хрена не знаете.

Пальцы сами находят переносицу, и я сжимаю ее, пока желание придушить его немного не ослабевает.

— Мой друг хотел сказать, что этот конкретный девиант раньше преподавал в этой самой школе.

Обожженные губы смотрителя сжимаются.

— Ушедший в отставку преподаватель боевой подготовки?

— Динь-динь-динь, — напевает Дикон. — У нас победитель.

— Он не уходил в отставку. Его похитили очень плохие люди, и мы пытаемся спасти ему жизнь. Вы лучше многих знаете, на что способен Выводок. Как мало Старейшины готовы помогать, если это не отвечает их собственным интересам… Вы лучше многих знаете, что не все оказываются теми, кем кажутся.