Я к чему всё это так расписываю? Что приглашения в Минск если и достаются, то на самые массовые гуляния, и то — если кто-то выше по положению заведомо не может быть. И такая ситуация полностью понятна, всё ожидаемо и обижаться не на что, даже будь я любителем подобного времяпрепровождения и не имей возможности посещать балы гораздо более высокого уровня. Что, кстати, вызывает лютую зависть у многих, поскольку у Императорских балов «линия отсечки» ещё выше, чем в Минске, но есть особые критерии — и те же флигель-адъютанты по умолчанию идут отдельным списком, вне обычных классификаций. Так вот, при всём при этом получить приглашение на бал, посвящённый «первому дню весны», где приглашённых едва сотня, да ещё и на три персоны — то есть, удосужились узнать, что у меня две супруги — удивительно. Было бы, если бы сразу не понял, откуда ветер дует. Ага, от того самого литерного поезда, внезапно прибывшего на вокзал в Смолевичи двадцатого января.
Но понимание подоплёки не то, что не давало возможности отказаться от приглашения, наоборот, оно подсказывало, что отказываться категорически нельзя, поскольку приглашён на роль если не «главного блюда», то одного из таковых. Ну, и ясно было, что пытать надоевшими вопросами относительно визита Его Императорского Высочества будут люди из первой полусотни минской иерархии. И от них отбрехаться секретностью будет намного сложнее, особенно так, чтобы не поссориться. Ну, вот на кой мне это⁈ Только появились первые мысли, как устранить заедание затвора, выявленное при холостом прогоне механизма, а вместо того, чтобы заняться переделкой макета — нужно готовиться к балу! И речь не об одежде или прочих глупостях — мундир надел, и в путь. Надо продумать заранее, кто и что может спрашивать, и опыт балов районного уровня тут слабый помощник, и что кому отвечать. И в каких выражениях. Чтобы не попасть впросак, не бекать и мекать и в то же время не сболтнуть лишнего. Вот, кстати, то самое лишнее, о чём вообще заговаривать нельзя — нужно на отдельный листок выписать, чтобы и самому лучше понимать опасные границы. Так сказать, знать их на глаз, а не наощупь, чтобы не подходить слишком близко.
Три вечера убил на это вот «творчество»! Но они, надо сказать, окупились полностью. Бал меня, ожидаемо и предсказуемо, даже не выбесил, а просто-таки вызверил. Если бы не внутренний голос в виде моего названного деда, который оставил свою обычную манеру ёрничания и подколок, переключившись на сдерживание моих порывов и поддержку, я бы точно сорвался. Ну, и жёны мои в перерывах между беседами тоже помогали взять себя в руки.
Всех интересовало, зачем всё-таки приезжал Наследник Престола. Причём все одинаково отводили в сторонку и едва ли не в одинаковых выражениях начинали задавать одни и те же вопросы. Все кивали в ответ на мои объяснения и рассказы, соглашались со сказанным, строили понимающие лица… А потом со всё тем же подчёркнутым пониманием на лице, спрашивали:
— А всё же, на самом-то деле, зачем он приезжал?
И в ответ на слова, что вот именно за этим и приезжал, для инспекции состояния дел в формировании новой гвардейской части, делали ещё более сочувствующее лицо и вкрадчиво произносили что-то вроде:
— Да-да, это понятно, это правильно. Я всё понимаю, конфиденциальность и обязательства по отношению к Верховному сюзерену… Но всё же, по секрету, зачем, а?
И ведь не то, что не плюнешь от досады, даже просто взвыть нельзя, хоть и очень хочется! Поскольку, как выразился дед, «хоть сколько-то забавно это только первые двадцать раз». И отшить собеседника не получится: как вы это себе представляете в отношении, например, князя Вишневецкого? Нет, не того, что на троне летал и Волну остановить помогал, а его потомка и наследника, но тоже князя. И тоже магната. Который тоже подмигивает и спрашивает про «на самом деле».
Даже впервые в жизни захотелось выпить хорошенько, может быть даже напиться, только осознание того, что под воздействием хмельного могу сказать или сделать лишнее меня и удержало. Но в свой семейный фургон садился одновременно уставшим, взбешённым и разочарованным. Благо, что долго задерживаться не стали и ушли едва ли не через четверть часа после того, как это стало можно сделать в соответствии с нормами приличия. И у меня уже заканчивались силы сдерживаться, и Маша за близнецов переживала. Хоть кормилица и уверяла, что молока хватит, и няня была проверенная, но всё равно — волновалась она за Соню и Саню. Ещё и за руль меня не пустили! Как сказала всё та же Маша:
— У тебя не то, что руки трясутся, ты весь трясёшься! Вижу, что ты очень злишься, хоть и не совсем понимаю, из-за чего именно: если вопросы одинаковые, то и отвечать можно было одинаково, вообще не задумываясь, а самому развлекаться. Но знаю, что злость за рулём — плохой попутчик, почти такой же плохой, как водка. А я хочу ночевать дома в постели, а не в сугробе, куда фургон воткнётся. И это ещё в лучшем случае, я про сугроб: есть ещё столбы и деревья.
Хоть и обидно было, но здравое зерно в рассуждениях супруги оценить смог. Правда, гвардеец вёл уже не так мучительно медленно, как раньше, но всё равно ехали почти два часа. Без пяти минут два часа, но всё-таки меньше. А дома я категорически заявил, что для меня на этом сезон балов и приёмов закончен, если на иное не будет прямого указания Государя.
Устранившись демонстративно от всей светской жизни, смог посвятить себя делам рода и гвардии. Ну, и вознёй с новыми конструкциями — в конце концов, я же обещал Александру Петровичу довести до ума «Крону», хотя бы в первом приближении? Обещал, при свидетелях. Вот, довожу. Успокаивает меня возня с металлом — всё же, можно сказать, погружение в стихию. А с оружейным металлом почему-то особенно, прямо медитация получается. И нет, дед, это не фетишизм, и фаллические символы здесь тоже не причём!
От размеренной жизни, где я сменял работу с винтовкой на возню с бумагами и игру с детьми меня отвлекло событие, едва не ставшее трагедией. При очередных учебных стрельбах произошёл неразрыв мины. Она вылетела из ствола, воткнулась в землю, и… И — ничего. Такое случается время от времени и в войсках, и у нас, и в мире деда. Именно поэтому, кстати, запрещён выход на артиллерийские полигоны, даже тогда, когда нет стрельб: если где-то под кустом лежит не взорвавшийся снаряд, то он может как пролежать там, пока не проржавеет насквозь, так и рвануть в любой момент, от косого взгляда пробегающей мимо мышки, так сказать. Или от палки грибника. И зачастую даже нельзя определить, что там остался такой сюрприз: попробуй распознай, если работают два-три десятка орудий беглым огнём, что один снаряд не взорвался.
Ситуация, повторюсь, неприятная и нештатная, но не уникальная. И регламент действий в таком случае давно известен, и у нас в моей родовой гвардии воспроизведён, и инструктаж проведён. Но — нашёлся желающий «посмотреть, что там». И даже братьев по разуму нашёл. К счастью, пока они искали мину их обнаружили и опасную деятельность пресекли, хоть и в последний момент: бойцы как раз нашли торчащий из земли хвостовик и собирались пнуть его, как и два ранее найденных, оставшихся от взорвавшихся мин — там вообще часто оперённые хвосты целиком отлетают, порой выглядят вообще как новенькие, хоть ты его бери и ставь на новый снаряд. На изнанке как раз началась зима — к началу местного января. Ну, как началась? Выпал снег, который пролежал уже целых два дня, и земля подмёрзла. Собственно, по подтаявшему вокруг горячего корпуса мины снегу её и обнаружили.
Так вот, пнуть не успели, к счастью. Полагалось подорвать на месте при помощи накладного заряда, но она же вся под землёй! Не факт, что тротиловая шашка уничтожит боеприпас, а вот скрыть его от глаз — может. Так что аккуратно накинули на хвост верёвочную петлю, издали затянули, а потом — дёрнули пикапом. К счастью, взрыва не произошло, дальше отработали по регламенту.
Понятное дело, что пропустить такое событие мимо своего внимания я не мог. Выяснить причины того, почему мин не взорвалась уже не представлялось возможным — уничтожена же. А вот разобраться с участниками действа и можно, и нужно. Детально разобраться, чтобы не получилось наказания невиновных и награждения непричастных. Определять меры воспитательного воздействия к нарушителям я предоставил Нюськину в соавторстве со Старокомельским, только заострил внимание на том, что и командир разгильдяев, допустивший праздношатание подчинённых по опасной местности, тоже должен получить взыскание. А вот тех, кто устанавливал накладные заряды на потревоженную мину — наградить. В общем, как выразился дед, был суров, но справедлив. Что ещё больше укрепило репутацию среди нижних чинов.
