— Там то пустыни, то полупустыни. По песку границу не проведёшь, и даже к ориентирам не привяжешься: барханы постоянно движутся, в полупустыне из тех ориентиров разве что залежи колючки. Так что — исключительно по Солнцу и звёздам координаты определять, как в море, и — азимуты от одной узловой точки на другую. И самые главные узловые точки — оазисы. По ним граница и считается: этот наш, тот не наш, да и то… — он махнул рукой. — Оазисы принадлежат семьям, те входят в роды, роды в кланы, но это не совсем верные названия. Там у них свои названия, всякие тейпы, жузы, и прочие — тут он выразился в рифму, но матерно. — И эти названия на русский нормально не переводятся. При этом они то сливаются, то разделяются, то семья в другой род уходит вся, то на две части делится, то обратно воссоединяется, ещё какая дрянь приключается. И сегодня в оазисе, условно, Тыгыдык сидит семья Улумбек, и они в роду, который вассал нашего Императора, через неделю Улумбеки выдают дочку замуж и переходят в род, вассальный какому-то хану, а ещё через месяц того хана режет соседствующий с ним эмир и оазис уже вообще демоны знают чей.

— И как же там наши служат? Те же пограничники?

— Да вот так и служат. Даже местные во всей этой каше разбираются очень примерно. В стиле «здесь ещё точно Империя, здесь почти наверняка Империя, тут скорее всего Империя, а вон там уже вряд ли Империя». В общем, как германские микро-государства, только с местным колоритом: все всех при каждом удобном случае то грабят, то захватывают, то ещё что придумывают. Ну, и в Империю периодически шастают, с переменным успехом. Всяких эмиров, шахов, ханов и прочих султанов там — как на Кавказе «князей» когда-то было, пока порядок не навели. Где каждый абрек, у которого кроме двух дюжин баранов с копытами есть ещё полдюжины баранов двуногих — не иначе, как «кынязь», а его ссакля, в которой из дикого камня сложенная башенка в пять метров высотой пристроена — обязательно «замок» и непременно «древний», даже если его двуногие бараны вслух при гостях вспоминают, как они эту «древность» строили, тьфу. Ну, так на Кавказе эту бандитскую вольницу к ногтю взяли, а вот восточнее Каспия и до самого Памира — в этом плане поле непаханое.

— Так а что там за обострение?

— Местный властитель, из крупных и до того вроде более-менее вменяемых выделываться начал, дескать, он не вассал северного Кречета, и не данник, а союзник и чего-то там требует, как равный. Как обычно — так, чтобы ему все должны, а он — ничего и никому.

— Но есть же договоры, грамоты всякие⁈

— Я вас умоляю! Там в порядке вещей подписать в один день союзнические договоры с двумя воюющими между собой соседями, ни один из них не выполнить, а потом ещё попытаться с обоих что-то стребовать в благодарность за то, что не присоединился к врагу. Пока местный правитель штык нашего пехотинца у своей задницы ощущает, или холодок от шашки казака на шее — с ним ещё можно дела иметь, а как только возомнит, что прямо сейчас ему шею свернуть некому — тут же наглеть начинает. А уж если ещё кто-то денег или оружия подкинет, чтоб побузил немного, то и вовсе в разнос пойдёт.

— Подтверждаю! — подключился к разговору ещё один пожилой преподаватель. — Знавал я одного эмира, тот так прямо и говорил: «чего у меня в полном достатке, так это обещаний. Могу каждому по два дать, и ещё столько же останется». И добавлял ещё: «Если лупоглазые идиоты хотят мне за мои обещания платить звонкой монетой да оружейной сталью, то зачем мне мешать чужим желаниям». А когда его упрекали, что не держит свои обещания, отвечал так: «Что вы, свои я все держу! А это обещание я уже отдал, оно больше не моё, пусть его новый владелец держит».

— И сходило с рук⁈

— До поры до времени. Пока кое-кто из соседей не решил, что проще и дешевле купить один удар меча начальника охраны, чем постоянно покупать обещания.

— Нет, есть среди них и умные, и обучаемые, с некоторыми эмирами договора уже лет по сто соблюдаются, но их — по пальцам перечесть. Так что ничего нового там не происходит, опять кому-то моча в голову ударила, какие-то время побузит, в пару набегов сходит, по шее получит… А там или вразумят, как следует, или голову открутят, или деньги заёмные кончатся — и тут же сам прибежит мириться обратно.

Хорошо им говорить, «не берите в голову». А у меня большая часть гвардии куда-то на восток уехала. Да, конечно, от наших краёв куда угодно вглубь Империи — это на восток, в другие стороны дороги вообще на границу ведут, что тоже к спокойствию не располагает, особенно вспоминая нашу поездку на Карпаты. С другой стороны, вряд ли кто-то бросит новую, только сформированную, имеющую минимальную слаженность часть сразу в бой, правда же?

Из-за переживаний чуть было не забыл поговорить с заведующим учебной частью об объёме изучаемого материала. И о составе — тоже.

— Извините, господин капитан, но не кажется ли вам, что программа несколько избыточна?

— В какой части?

— В части объёма, да и уровня. Изначально речь ведь шла о программе подготовки будущего обер-офицера, причём военного инженера. При этом, согласитесь, Ираклий Аверьянович, та же организация перемещения батальона пехоты далеко выходит за рамки компетенции не то, что инженер-поручика, но даже и инженер-капитана тоже.

— Не знаю, о какой изначальной речи вы говорите, но передо мной была поставлена задача: дать наиболее полное и качественное, академическое военно-техническое обучение, какое только возможно в рамках очерченных сроков и возможностей заведения. И задача поставлена, как вы понимаете, на таком уровне, что спорить я даже не думал.

— Да уж… — а что тут ещё скажешь⁈ Но всё ещё остаётся надежда, что это просто результат цепочки из недопонимания и желания выслужиться, а не очень-очень подозрительное «жу-жу-жу».

— Я думал, вы в курсе. Ведь это даже по продолжительности обучения достаточно очевидно. Судите сами: унтер-офицерское образование, после военного обучения в гражданском ВУЗе, у вас есть. Курсы подготовки для соискателя звания прапорщика длятся полгода, из них только последние два месяца — очно. И из этого полугода два с половиной месяца занимают общеобразовательные дисциплины, а ещё две недели — базовый курс этикета и поведения в свете. У вас же в индивидуальном курсе только специальная подготовка и срок в четыре раза больший.

На такое и возразить-то особо нечего, на самом деле всё достаточно очевидно и прозрачно, если дать себе труд посмотреть и подумать. Если, конечно, догадаться — куда и как смотреть. Всё, что смог придумать в своё оправдание, это:

— Я счёл, что увеличение срока обусловлено отсутствием очного курса и меньшей интенсивностью занятий.

— Что вы! Исходя из темпов сдачи вами отдельных дисциплин, интенсивность получается куда как выше!

Не сказать, что меня это утешило. Во что опять я ввязался? Точнее, во что меня ввязал мой сюзерен?

Мурка моя поздравила меня со сдачей очередного испытания, но сама при этом вид имела грустный и расстроенный. Но признаваться в причинах не хотела, что только усиливало подозрения. Хотел было «расколоть» её позже, когда спать пойдём, но как-то… В-общем, не пришлось к слову, так скажем.

Наутро пришлось съездить в Минск, отвезти старые учебники, получить новые. Кстати сказать, на самом деле новые, в буквальном смысле. Да и вообще там царила суета, связанная с оприходованием сразу массы литературы, судя по услышанным фрагментам разговоров, уже третий день работали. Видимо, генерал Калинин на самом деле навёл порядок в своём заведовании.

Из-за новой поездки выдавил, а если совсем буквально и честно, то выщекотал из жены признание только ближе к вечеру.

— Мы тут с Ульяной начали, пока тебя не было, работу над твоей новой песней…

— И что? Не понравилась? Не получается? Что-то не так с ней?

— Да в том-то и дело, что всё с ней так, и нравится она нам обеим!

— Так в чём тогда дело⁈

— Во мне. Чувствую себя какой-то недоделанной рядом с тобой. Бездарностью чувствую!