Важным оставался только тот, второй из двух вопросов: куда меня везут?

И ответ на него я сумел вычленить из потоков той ругани, которая лилась из глоток тех, кто находился в машине. Тех, кто ещё мог говорить.

Мне хватило трёх разрозненных слов, чтобы сложить общую картинку: «база», «борт», «Хамфриз». И этих же трёх слов мне хватило, чтобы забыть, к блинам, и о боли, и о дурноте, и о спазмах.

Почему? Да потому что «Кэмп Хамфриз» — это военная база США в Южной Корее, расположенная всего в шестидесяти или семидесяти километрах от Сеула! И, если я туда попаду, то мне точно и окончательно — конец. А то, что там ещё и какой-то «борт» нас уже дожидается — это вообще… северный пушной зверёк из шести букв, первая «пи». После того, что я творил последнюю неделю на рынках акций и валют с долларом и евро, мне не простят. И американцам, в отличие от тех же NIS, я живым не нужен! Они ведь и сами спокойно могут «печатать» столько денег, сколько им нужно, лишний, неучтённый «печатный станок» им не только не нужен, но и вреден, опасен.

Так что, худшее, что я мог делать в нынешней ситуации, это лежать и ждать, пока мы туда доедем, надеясь на то, что я «слишком дорого стою», чтобы меня убивать сразу, без предварительной беседы. Слишком наивно думать, что эту «беседу» я переживу, учитывая успехи современной фармакологии. Современные «пытки» и «допросы», это уже совсем не то, что под этими двумя словами понимали раньше. Тут одной лишь воли уже маловато…

Что ж, когда появляется определённость, умирает надежда и исчезают иллюзии, остаётся только принять решение. А, приняв — выполнить. Чего бы это уже не стоило — терять-то, всё равно, нечего — так и так помирать…

А тот, кому терять нечего, очень опасен. Даже, если он избит и связан.

Нейлоновая строительная стяжка — хорошая вещь. Крепкая, удобная, надёжно фиксирующая, просто так не расстёгивается, выдерживает очень высокие, даже запредельные нагрузки на растяжение… линейное растяжение. Но вот на разрыв, да ещё и не по прямой, а под углом…

Помнится, когда-то, ещё в прошлой жизни, мне попадалось видео о том, как освобождать руки, если их связали стяжкой. Принцип, там описанный достаточно прост: её нужно максимально натянуть, а затем, в натянутом состоянии, ударить так, чтобы удар пришёлся под углом, не прямо, неровно… и тогда она, с вероятностью процентов в семьдесят, просто лопнет.

Я, в то время, посмотрел тот сюжет, подивился, хмыкнул, но запомнил. А позже, постоянно используя в своей профессиональной деятельности эти стяжки, неоднократно смог убедиться в верности описанного принципа: они не рвутся, они, блин, лопаются и ломаются. Причём, в самый, неподходящий момент. Ещё они очень не любят холод, но это уже так, малозначительная информация — где я тут холод возьму? Баллона с жидким азотом под рукой не имеется. Да, даже, если бы и имелся, использовать его было бы крайне затруднительно и неудобно.

Так что, я изо всех сил напряг руки, растягивая стяжку, приподнял кисти над спиной, после чего, опять же, изо всех своих сил, вложив в это движение всю свою накопившуюся злость, весь страх, всё отчаянье, всё желание жить, ударил руками по своей спине, давая тот самый резкий неравномерный неправильно распределённый и направленный ударный импульс на перенапряжённую стяжку.

Вот только, семьдесят процентов успеха — это не сто. С первого удара не получилось. И со второго не получилось. И с третьего… Но, к четвёртому, я бил уже так отчаянно, совершенно не заботясь о том, насколько больно врезалась в кожу рук эта стяжка, насколько она её повреждала, взрезая острым краем, что… стяжка лопнула.

К сожалению, кроме стяжки, был ещё мешок на голове, который лишал одного из важных преимуществ — зрения. Ну и эффект неожиданности тоже был уже потерян — мои рывки незамеченными не остались: ко мне подскочил один из ещё здоровых похитителей и врезал ногой по рёбрам.

Врезал он, как раз, в тот самый момент, когда я четвёртый раз ударил запястьями по своей спине. И боль от его удара, помогла вложить в мой собственный удар дополнительную силу. Растяжка, повторяюсь, лопнула, и я обвился всем телом вокруг его ноги. А дальше… в борьбе зрение не главное. Точнее, в партерной борьбе. Тут достаточно чувствовать противника — глаза, пожалуй, даже мешают: в них можно залезть пальцами. Что я и сделал, как только представилась такая возможность: впился в них своими ногтями, опять же, изо всех сил. Раздался крик отчаяния и боли, какой только может издать разумное существо, осознавшее, что навсегда лишается возможности видеть небо…

А дальше… я успел услышать и разобрать в общем шуме, состоящем из криков, звука работающего мотора, мата, стонов раненых, лязг взводимого затвора пистолета — шутки кончились, кто-то собирался меня уже конкретно убивать!

Что делать в таком случае? Пытаться сдёрнуть с головы мешок, чтобы увидеть, кто и где? Нет — глупо, не успеешь. И я просто повернул того, с кем и так уже был сцеплен в борьбе, спиной в сторону прозвучавшего звука. И, прилагая все возможные усилия, воздел нас двоих сначала на колени, а после, продолжая уже начатое движение вперёд, к источнику звука, и на ноги.

Тот, кого я тащил вперёд, сопротивлялся, пытался душить — всё ж, не барышня кисейная, а бывалый наёмник… или, вообще, агент. Такого потеря глаз не сломает, а только заставит разозлиться сильнее, впасть в ярость, сравнимую с яростью берсерка. Пытался. До того момента, как прозвучал первый выстрел. Потом второй. Третьего не последовало, так как микроавтобус — это тебе не футбольное поле, тут особо-то не побегаешь, пара шагов и всё — на месте.

Я навалился двумя телами на стрелявшего, своим и своего ослеплённого противника, который после первого же выстрела заметно обмяк. После чего начал бить освободившейся правой рукой так же, как бил до этого того парня на полу подземной стоянки, столь же мощно, столь же быстро и столь же жестоко, как по отношению к тому, кого бил, так и к себе.

Остановился только тогда, когда снизу перестало шевелиться, а сверху что-то ударило по спине. Подозреваю, кто-то из раненых ранее, но ещё способных двигаться, решил вмешаться. За что тут же и получил предположительно в лицо моим кулаком с разворота. А потом ещё, ещё и ещё раз. Опять же: всё исключительно на ощупь, по примерному представлению, куда бить, но очень быстро и очень сильно.

Потом… пол под ногами тряхнуло. Прозвучал испуганный крик на английском: «Дверь! Дверь открывай! Выкидывай его! Выкидывай!!!». И меня действительно выкинули… из несущейся на приличной скорости машины. С мешком на голове.

Как я себе шею не свернул при приземлении, останется тайной для всех. Для меня — в том числе. Но, нет — не свернул, даже как-то умудрился сгруппироваться. Локти-колени-плечи поотбивал, но жив и относительно цел остался. После чего ещё и на ноги вскочил, и побежал вперёд, предположительно за машиной, по пути сдёргивая с себя осточертевший (или ставший уже родным) мешок, мешающий видеть происходящее.

Вовремя! Так как оказалось, бегу я по встречке и точно в лоб грузовику-куну с охреневшим от происходящего водителем за его рулём. Как раз, уже после того, как я его увидел, он вдавил кнопку своего сигнала, чем меня ещё и оглушил ко всему прочему.

Отпрыгнуть я успел. Живым остался.

Водитель грузовика остановил свою тяжеленную машину и, оказавшись сознательным, отзывчивым гражданином, который, к тому же, ещё и лично успел пронаблюдать, как меня, до этого из микроавтобуса выкинули, хорошо ещё не прямо ему под колёса, подбежал узнать, всё ли со мной в порядке, и что вообще случилось.

Что ж, иногда, доброта с отзывчивостью вознаграждаются. Как в его случае: позже, когда он меня довёз до отеля в Сеуле (а он без долгих упрашиваний согласился это сделать, чуть ли не сам вызвался), я ему в благодарность перевёл столько денег, что хватит не только на ремонт этого грузовичка, на который он мне, развлекая беседой, всю дорогу жаловался, но и на покупку двух или трёх новых таких же, или одного — вдвое круче и больше.