— Ничего страшного, руководитель отдела Пак, я всё понимаю, — мягко покачал головой старший мужчина. — Чтобы оперировать подобными предположениями, нужно обладать достаточной широтой мышления. Рамки восприятия мира должны быть раздвинуты очень далеко. Это не ваша вина. Сосредоточьтесь на первых двух. Так, какие вы делаете выводы?

— Он опасен, как ядерная бомба. Его действия, сознательные или невольные, способны обрушить экономику целой страны… любой страны. Он способен опрокинуть вообще всю экономическую систему мира.

— Ну, в этом вы немного неправы, руководитель Пак. Мировая финансовая система намного устойчивее, чем вам кажется. В ней действуют такие механизмы, о которых вы даже не догадываетесь. Деньги — намного более сложная концепция, чем выглядит. И есть множество невидимых глазу уровней защиты, которые охраняют её устойчивость. Это, как то же ЯО — ни одна бомба не в состоянии взорвать всю планету. Что бы все эти учёные и журналисты не утверждали. Поставить на колени какую-то конкретную страну — да. Но и то: ненадолго. Как и наш объект… Как он, кстати? Чем сейчас занимается?

— Окапывается, — позволил себе слабую и очень осторожную улыбку руководитель Пак.

— В каком смысле? — не совсем понял, но всё же ответно улыбнулся хозяин кабинета.

— С самого утра заключает новые договоры с охранными фирмами и предприятиями. Нагнал в свой отель охранников, поставил посты на каждом этаже и на всех подступах, купил себе бронированный седан, нанял сопровождение из четырёх внедорожников, нанял двух профессиональных телохранителей, купил бронежилет, заказал модернизацию и расширение всех систем безопасности своего отеля… меч себе купил.

— Меч? — поднял вверх свои пегие от седины и редкие от старости брови старший мужчина. — Не пистолет?

— Меч. Классический Цзянь. Крепкий, из хорошей стали. Ручной работы.

— Зачем он ему?

— Не знаю, но носит он его теперь всегда с собой.

— Даже на деловые встречи? Серьёзно? И штрафов не боится? Закон об оружии у нас, вообще-то и на мечи распространяется.

— Ну, во-первых, — начал пояснять Пак. — Не совсем меч, а «реплика» — он, хоть и из хорошей стали, но незаточенный. А во-вторых, носит он его не сам, не на своём поясе. Засунул его в специальный чехол-сумку и отдал телохранителю, который теперь его повсюду за ним таскает. Отдаёт только тогда, когда тот в свой номер заходит — там открыто носить «реплику» законно — это не общественное место. А чехол сделан так, что выхватить из него меч — дело пары секунд.

— Хм, находчиво… Но меч? Серьёзно? — снова изобразил скептическое недоумение хозяин кабинета. Его подчинённый только беспомощно пожал плечами. — А, в целом, как он? Вы же общались ночью: в каком он состоянии?

— Напуган. Подавлен. Агрессивен. Считает, что мы его предали, подставили и готовы выдать американцам, которые его непременно убьют, как только он у них окажется. В общем, находится в том эмоциональном состоянии, в каком люди способны на совершение любых глупостей… Вчера, во время нашего разговора, почти прямо предложил нама свои возможности в обмен на гарантии безопасности. Я уклонился от прямого ответа, принимать такие решения — не мой уровень полномочий.

— Да? И как он это воспринял? — заинтересовался старший мужчина.

— Он расценил это, как отказ. А отказ как признание того, что мы готовы его выдать. После этого он и начал «окапываться». Ждёт повторного покушения. Или даже штурма.

— Не хорошо, руководитель Пак, — покачал головой неодобрительно старший мужчина в комнате. — Ещё одна серьёзная ваша ошибка.

— Но, господин директор, у меня и правда нет таких полномочий, — поспешно начал оправдываться подчинённый.

— Это неважно, есть они у вас или нет. Вы обязаны были создать у объекта впечатление, что мы полностью на его стороне. Он должен продолжать доверять нам. Более того, он должен надеяться только на нас. То, что он до смерти боится американцев — это хорошо, это прекрасный рычаг воздействия. Но его ни в коем случае нельзя лишать надежды. Человек, который перестаёт надеяться, становится неуправляемым и непредсказуемым. В отношении объекта «Мидас», это особенно актуально: не хватало нам ещё начала открытых уличных боёв прямо посреди Сеула! А он ведь, с его финансовыми возможностями, вполне способен их устроить: выйти на несколько лидеров групп самых отмороженных наёмников или группировок бандитов не так уж и сложно с того уровня, на котором он уже оказался. А тем — плевать, где и в кого стрелять, лишь бы платили. Исправьте положение! — велел хозяин кабинета.

— Слушаюсь, господин директор, — тут же поклонился тот, кого называли руководителем Паком.

— Сделайте это, как можно быстрей, — продолжил отдачу указаний старший. — И впредь, подобных ошибок не допускайте. Они могут вам очень дорого обойтись.

— Слушаюсь, господин директор, — снова поклонился подчинённый.

— А я… поеду согласовывать и решать, как же мы, на самом деле, с ним должны поступить — вопрос, действительно, не простой, руководитель Пак, в этом вы правы…

Я — толстокожий человек. Чем-то смутить или пристыдить меня сложно. Однако, вести миллиардные переговоры о покупке корпоративно-коммерческого банка с синей от синяков, со свежими швами, сантиметров по пять в длину каждый, в нескольких её местах — с в хлам разбитой мордой — это… неудобно. А особенно неудобным это становится, когда твои партнёры по переговорам ещё и старательно делают вид, что не замечают этого обстоятельства.

Не замечают швов. Не замечают синяков. Не замечают пластырей и струпьев запёкшейся кожи на тех местах, где она была стёсана об асфальт. Особенно старательно отводят взгляды от рук с разбитыми и содранными чуть не до костей костяшками…

И неудобно это даже не столько психологически (в этом плане, мне уже очень давно наплевать на то, как я выгляжу в глазах окружающих, если это никак не влияет на исполнение моих задач), сколько физически: мне больно улыбаться, мне тяжело говорить — ранее разбитые, а теперь раздувшиеся, как пельмени, губы с трудом шевелятся. Мне больно ходить. Одежда при каждом движении трёт по синякам, ссадинам и повязкам, скрытым под ней.

Отдельным квестом была поставка подписи в десяти местах на итоговом документе рукой, которая едва держит ручку из-за того, насколько она распухла и онемела, превратившись в одну сплошную иссиня-чёрную гематому. Той самой рукой, которой я ночью остервенело пытался расколоть, словно арбуз две головы американских боевиков. И ведь ручку в левую не переложишь — вызовет подозрение, что собираюсь кинуть и отказаться в последствие от сделки, сославшись на то, что подпись подделанная.

Я долго промучился, выводя заветные иероглифы во всех десяти положенных местах. И все присутствующие терпеливо ждали, пока я это сделаю, не решаясь меня поторопить или высказать мне хоть каплю недовольства из-за этой задержки. Может быть, из-за моего взгляда, который из-за боли в руке, которую я вынужден был напрягать, являл один из классических образцов типа «всех убью, один останусь!». Может быть, из врождённой вежливости. Может быть, из преклонения перед моим статусом — статусом человека, способного выкупить целый банк одним единовременным траншем… Но, ближе всего к реальности, скорее всего, будет предположение, что: из-за фигур двоих шкафообразных молчаливых телохранителей, стоявших за моей спиной с каменными рожами… и ещё восьми таких же фигур: охранников в чёрных костюмах, распределённых по периметру нашей VIP-комнаты, в которой проходили переговоры. Охранников, которые с чрезвычайной внимательностью следили со своих мест за каждым самым малейшим движением людей, собравшихся внутри.

И восемь — это только непосредственно в помещении! Сколько их было снаружи распределено по всему зданию… ну, если подумать, то в утренних бумагах вроде бы, фигурировало число в триста человек. Но не уверен — не слишком вдавался в детали. Не до таких мелочей мне было. Полёт моей мысли был слишком стремителен и размашист, чтобы вникать в такие подробности. Я раздавал общие руководящие указания… Да и вообще — мои утренние действия трудно назвать осмысленными, последовательными или разумными. Трудно оставаться разумным, когда твои действия продиктованы и подстёгнуты не логикой, а страхом за свою безопасность.