Потом отпустило. Мишка парень практичный. Решил, раз уж рядом ходит человек, которому все известно на восемьдесят лет вперед, надо извлекать из этого пользу.

И тут началось.

Вопросы посыпались как горох из дырявого мешка. Что там у нас в будущем? Летают ли на Луну? А что с преступностью, ловят ли воров? А болезни лечат? А что новенького появилось? Какая техника?

Причем острые приступы любознательности начинались у Карася в самые неподходящие моменты. Например, когда я пытался урвать пару часов для сна или когда мы ползли на пузе по лесу за диверсантами.

Я отвечал. Про самолёты, про космос, про телефоны без проводов, про интернет — хотя объяснить, что такое интернет, человеку, рождённому через три года после революции, оказалось задачей почти непосильной. Мишка слушал жадно, переспрашивал, уточнял детали.

А вот вопросов насчёт будущего, которое ждет Советский Союз, я избегал. Категорически. Потому что сразу за телевизорами и самолётами Карася вполне ожидаемо начало волновать именно это. Кто будет после товарища Сталина? Что станет с партией? А Союз-то наш — устоит?

Первый раз, когда он спросил, я сделал вид, что не расслышал.

Второй раз отшутился.

На третий сказал прямо: Миша, вот об этом не будет разговора. Ни сегодня, ни через год.

Он тогда сильно закусился.

— Ты чего, Соколов, не доверяешь? После всего, что было?

— Доверяю. Именно поэтому и не говорю.

Больше ничего объяснять не стал. Пусть думает что хочет.

Причина моего молчания была на самом деле простая и очень паршивая.

Есть вещи, которые человека ломают. И это не пуля, не пытка, а знание. Если сейчас сяду и расскажу капитану Карасеву, чем всё закончится — про пятьдесят третий, про то, что будет с органами, про Абакумова… Или про девяносто первый, особенно про него… Мишка с этим знанием жить спокойно не сможет, полезет на рожон. Полезет обязательно, потому что человек он деятельный и, как ни странно для его биографии, справедливый. Так и живет по понятиям.

Начнёт что-то исправлять, кому-то что-то доказывать, кого-то предупреждать. И в лучшем случае закончит дуркой. А в худшем — очень быстро получит пулю в затылок.

Плюс, если совсем начистоту, у меня, хоть убейся, перед глазами стоял Борисов, который тоже узнал про будущее. А потом решил — раз там всё так замечательно, надо туда перебраться. То, что ради этого потребуется сдать Родину немцам — фигня вопрос. Сдал без сомнений.

Я не сравниваю. Мишка — не Борисов, за него ручаюсь головой. Просто больше не хочу проверять, как знание про будущее меняет людей.

Так что по итогу Карась получил от меня подробнейшую лекцию про устройство мировой сети интернета, но категорический отказ обсуждать всё, что происходило в стране после сорок пятого года.

Смирился он не сразу. Месяца два ещё пытался подкатывать с разных сторон, заходил издалека, задавал вопросы будто невзначай. Потом понял, что я уперся намертво, и бросил свое бесперспективное дело.

Ну это ладно, с моей персоной мы разобрались. Карась понял, принял и простил. А вот со Светловым совсем другая история.

Я рассказал Карасю о лейтенанте ровно то, что мог. Что он, скорее всего, и не лейтенант вовсе, а человек из Москвы. Что прислали его ко мне для проверки. Что Митя только изображал восторженного идиота, а сам смотрел, слушал и делал выводы.

Мишке хватило и этого.

Потому что для бывшего ростовского марвихера, который всю сознательную жизнь пользовался чуйкой профессионально и на этом умении дожил до сорок пятого, история с комсомольцем выглядела предельно оскорбительной. Мишу Артиста обвели вокруг пальца, словно какого-то фраера. Он гонял Светлова, воспитывал, отвешивал подзатыльники, глумился на ним, — а в реальности фраер ухохатывался у Мишки за спиной.

Карась не любит, когда его держат за дурака и точно этого не прощает.

За одиннадцать месяцев капитан и Светлов ни разу больше не пересекались. Митя исчез из Одессы через два дня после операции, повез мой отчет в Москву. Потом я увидел его спустя месяц, когда он доставил ответ. Но с капитаном они, к обоюдному счастью обоих, не встретились.

И вот лейтенант Светлов снова здесь. Стоит у крыльца, бесит нас своей наивной улыбочкой.

— Ну здравствуй, лейтенант, — сказал Карась доброжелательно. Так доброжелательно, что я Светлову даже посочувствовал.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — радостно козырнул комсомолец.

И ведь как играет, зараза. В жизни не догадаешься, кто реально стоит перед тобой.

— Ты, значит, попросился. — Мишка неторопливо спустился с крыльца, встал напротив лейтенанта. Смерил его взглядом с головы до ног. — Скучал, да? По старым товарищам?

— Так точно, скучал! — Митя все еще улыбался, но взгляд его стал настороженным.

Он Карасева хорошо знает. Понимает, капитан чисто из принципа может схватить его сейчас за шиворот, а потом ткнуть мордой в грязь. не в переносном смысле, а очень даже буквально. И главное — никто слова против не скажет. Встретились фронтовые товарищи, балуются. Наверное, очень рады друг друга видеть.

— Понимаю. Как тут не скучать. — Карась чуть склонил голову набок. — Мы ж тебя воспитывали. Уму-разуму учили. Из комендатуры, дебилы, вытаскивали. Жизнью рисковали, потому как боялись, вдруг нашего товарища под трибунал отправят, — Он резко подался вперед и, понизив голос, спросил, — Смешно было? А, лейтенант?

Вот тут комсомолец на секунду опустил глаза. Всего на секунду.

— Товарищ капитан, — начал он. — Я…

— Да ты не тушуйся, Митя — Карась хлопнул Светлова по плечу. От души хлопнул, я аж поморщился. — Мы без претензий. Служба у всех своя. Вот я, например, тоже иногда бываю не тем, за кого себя выдаю.

— Товарищ капитан, может, мы всё-таки… — я понял, что пора вмешаться, но не успел договорить.

Парадная дверь школы хлопнула, на крыльцо выскочил Ласточкин. Быстрый, деловитый, с папкой под мышкой. Майор, получив по шапке от Вадиса, развил такую бурную деятельность, что впору орден Стаханова давать.

— Товарищ капитан! — с ходу выпалил он. — Вас ждут. Разведка дивизии. Командир взвода прибыл, находится у меня в кабинете.

— Уже? — Мишка удивленно приподнял бровь.

— Уже, — сухо подтвердил Ласточкин. — Я, товарищ капитан, приказы выполняю быстро. Работать умеем, что бы там кто не думал.

— Оно и видно, — буркнул Карасев, — Обзавидоваться можно.

Ласточкин дёрнул щекой, однако смолчал. Развернулся и нырнул обратно в комендатуру. Карасев двинулся следом. Дошёл до двери, взялся за ручку, но в последнюю секунду обернулся. Посмотрел на Светлова. Долгим таким взглядом. Потом на меня. Потом снова на Светлова.

— Соколов, — сказал он. — Ты как закончишь, присоединяйся.

Я молча кивнул в ответ.

Мишка дал понять, что появление лейтенанта оценил правильно. Сообразил — тот нарисовался в Альтдамме не просто так.

Стоило капитану удалиться, со Светловым мгновенно начали происходит метаморфозы. Крохотные, почти незаметные, но мне вполне очевидные. Первым делом его улыбка перестала выглядеть дебильно-счастливой. Потом подбородок опустился и принял вполне человеческое положение. Ну и конечно, поменялся взгляд. Стал внимательным, колючим.

Лейтенант посмотрел мне в глаза, потом негромко произнес:

— Ну что, товарищ старший лейтенант. Где нам будет удобно поговорить?

Мы со Светловым отошли от крыльца, чтобы не привлекать внимания, обогнули здание с торца. За углом находилась бывшая школьная спортплощадка — вкопанные столбы, перекладина, обрывок сетки, которая моталась на ветру. Посередине зияла воронка, доверху залитая мутной водой. Кто-то уже успел бросить через неё доску.

Дальше — глухая кирпичная стена какой-то пристройки и остатки забора. Место подходящее. Со стороны двора нас не видно, подойти незаметно тоже не получится.

Светлов остановился, оглянулся, оценил обстановку. Быстро оценил, одним взглядом — стена, угол, забор, кусты. Так смотрит человек, которого этому учили.