Ни пояснений, ни матерных слов. Абсолютно спокойный голос, но в глазах… В глазах была какая-то лютая тоска.

Тут же рядом появился Пахомов, наклонился, посмотрел на красноармейца, выпрямился.

Лицо у старшего сержанта не изменилось вообще. Ни на грамм.

— Понесёшь, — сказал разведчик Копыту.

— Нельзя, — тут же влез Светлов. — Он будет нас тормозить, у нас ещё пленный. Оставим…

— Нет, — отрезал Пахомов. — Мы его тут не оставим. Копыто понесёт. Не обсуждается. — Затем повернулся к Карасеву и сказал всего одно слово: — Уходим.

Насколько контрразведчики отличаются от разведки, настолько же разведка отличается от остальных армейских. Погиб товарищ — пехота или танкист утрет скупую мужскую слезу и пойдет дальше. И уж точно не потащит его на себе. А вот Копыто пёр Данилку на плече, и лицо у него было такое, будто все правильно, все так и должно быть. Хотя мертвый пацан нам сейчас, прямо скажем, в тягость. Мы сюда-то переправлялись со сложностями, когда нас было шестеро живых, а теперь вообще семеро, один из которых тяжелый груз, а второй — пленный немец.

Но тут вот какая история. Разведка своих не бросает. Никогда.

И причин на то целых три.

Первая простая. Погибших хоронят в землю. По-человечески, с дощечкой и с записью, где именно. А брошенное тело останется на немецком берегу, весной уйдёт в реку вместе с паводком. Ни могилы, ни места. Ничего.

Вторая причина более жёсткая. Оставленное тело — подарок фрицам. Документов при Данилке нет, но есть телогрейка, ботинки с обмотками, автомат и он сам. Немцы получат подтверждение, что тут работала советская разведка, а не просто кто-то напортачил со спичками. Дальше они усилят охрану, ускорят вывоз остатка и, что самое хреновое, сообразят, чем именно русские интересовались.

А вот третья причина, она, пожалуй, самая сильная. Копыто и Пахомов с Данилкой ходили за реку вместе. Как же его теперь оставить, он ведь свой. Разведка своих не бросает — круг замкнулся.

Мы отошли метров на двести, до следующих развалин, залегли за грудой битого кирпича. Немца аккуратно положили рядом с Данилкой. Дальше начиналось открытое место, а за спиной полыхало полкомбината. Выйдем из укрытия — считай окажемся на сцене под софитами.

— Три минуты отдыхаем, — распорядился Пахомов.

На самом деле причина остановки была не в отдыхе, старший сержант пытался сообразить, как нам выбраться из ситуации, которая была максимально дерьмовой. И судя по хмурому лицу, пока у разведчика не было вариантов.

А вот у меня кое-что появилось. Четкое понимание — возвращаться, как пришли, нельзя. Не дойдем. По крайней мере конкретно переправляться через реку.

До лодки разведчиков километр вдоль берега. Открытого, подсвеченного полыхающим заводом. Лодка на четверых. Нас семеро, считая пленного и Данилку. Значит, переправляться придется в два захода. А это самоубийство.

Думай, Волков. Думай. Соображай.

— Старший сержант, — позвал я через пару секунд. — Надо уходить по-другому.

Все присутствующие повернулись в мою сторону. Те, кто был в сознании и жив. Реакция у них была разная. Пахомов и Копыто смотрели с сомнением и уверенностью — ничего путного они сейчас не услышат. Карась и Светлов — внимательно, с надеждой.

— Другого варианта нет, — коротко отрезал Пахомов.

— Не торопись, — осек его Мишка. — Если Соколов говорит, что надо по-другому, значит, он уже в своей башке все просчитал. Давай, старлей, поясняй.

Я помолчал буквально пару секунд, додумывал свою же мысль, а потом выдал:

— У причальной стенки должна стоять лодка, катер, что угодно. Груз сюда пришёл водой. Баржами. У любого работающего причала есть служебная посудина. Концы разводить, вдоль борта ходить, к барже подойти. Без неё портовое хозяйство не работает вообще.

— Видели её? — уточнил Пахомов.

— Нет. Но она там есть.

Старший сержант посмотрел на меня как на дурака, однако спорить не стал. Задумался.

Слава богу. Потому что, начни он задавать еще какие-то вопросы, ответа не нашлось бы. А довод — логика и анализ говорят мне о наличии транспорта — для разведчика звучал бы абсолютно бредово.

Я выглянул из-за укрытия, посмотрел на завод.

Зрелище было эпическое. Рабочая часть комбината полыхала знатно. На фоне огня носились черные фигуры. Кто-то волок шланг, кто-то бежал с ведром, кто-то просто метался без всякого смысла. И все они орали дурными голосами. По факту, народу здесь оказалось больше, чем думали изначально.

— Фрицы не знают, сколько нас, — сказал я. — Группу видели только двое, один из них мертв, второй здесь. Но скоро сообразят, что пришли мы с воды. И туда же пойдут искать.

— Значит, дадим им направление, — принял решение Пахомов. — Расходимся. Часть двигается по тому же маршруту, отвлекает внимание. Остальные… — разведчик посмотрел на меня. — Остальные идут к причалу. Ну старлей, если ты ошибаешься…

Он мог бы не продолжать. Я и так понимал, в какую цену встанет моя ошибка, но был уверен, у немцев точно есть лодка.

— Мне нужен еще один человек, но не Копыто, — сказал Пахомов после короткой паузы. — Ефрейтор должен остаться со второй группой. Он ориентируется на местности, без него заблудитесь.

— Я пойду, — заявил капитан.

Мы со Светловым одновременно обернулись к Карасеву.

— Ты сдурел? — поинтересовался я у товарища.

— Нет, — вид у Мишки был категорично боевой. Я такой его настрой знаю. Он уже решил для себя, и никто капитана не переубедит. — Соколов должен вернуться живым и невредимым. Светлов… — Карась зыркнул на комсомольца, — тоже должен вернуться. Остаюсь только я.

— У тебя рука, капитан, — Пахомов перешел на «ты», и это было вполне объяснимо. Когда припекает, расшаркиваться с «товарищами капитанами» вообще нет возможности.

— Справлюсь, — усмехнулся Карасев. — Рука не нога. Она бежать не мешает. Наоборот, лишний довод. Нести Данилку и тащить фрица нужно здоровым. Ну и потом, не забывайте, кто командир группы. Я так решил, и точка. За старшего останется Соколов.

— Добро, — согласился Пахомов, затем обернулся ко мне. — Спрошу еще раз, уверен про лодку?

— Сейчас выясним, — ответил я и на корточках подобрался к фрицу, который был в отключке.

Светлов придушил его качественно, приходить в себя вражина пока не собирался. Ну ничего. Будет добровольно-принудительно.

Есть у меня один приемчик, я его уже использовал в новой жизни. Под углом нижней челюсти, сразу за мочкой уха, имеется впадина. Там проходит чувствительная ветвь тройничного нерва. Вдавливаешь большой палец, и человека прошибает болью, которая пробивает любой обморок. Скотский метод. Зато работает.

Вытащил кляп, зажал фрицу рот ладонью, вдавил палец.

Немца выгнуло. Глаза распахнулись, он втянул воздух через нос и дёрнулся всем телом. Я держал.

— Тихо, — сказал ему в ухо по-немецки. — Сейчас уберу руку, попробуешь крикнуть, убью. Понял? Кивни.

Фашист подумал немного, его взгляд метнулся по нашим лицам. Он повернул голову, увидел рядом Данилку, тихо хрюкнул и закивал.

Я убрал ладонь.

— У стенки стоит лодка. Где?

В ответ тишина. Ожидаемо. Думает, соображает, прикидывает, сможет ли за лодку что-то выторговать.

Я молча вытащил нож, поднес к горлу немца. Мыслительный процесс мгновенно ускорился. Уложился в пару секунд. Гнида заговорил, коротко и по существу. У второго пала, под сходнями, накрыта брезентом, конец на кольце, вёсла внутри.

— Вот и молодчина, — вставил кляп обратно, повернулся к товарищам. — Все всё поняли?

Пахомов кивнул, поднялся.

— Значит, расходимся, — резюмировал он. — Встречаемся на том берегу. Старая ветла у самой воды, Копыто ее знает. Ждем друг друга два часа. Если одна группа так и не пришла, вторая уходит к нашим позициям.

Карась с Пахомовым ушли влево, к насыпи. Мы подняли фрица и двинулись в противоположную сторону — к пакгаузу, к воде. Впереди Светлов, за ним я с пленным, замыкал Копыто с Данилкой на плече.