Я перебрался ближе к кабине, через заднее окошко посмотрел на напарника.

Карась сидел, привалившись к дверце. Глаза закрыты, дышит часто и неглубоко. Испарина на лбу, при том что в кабине не жарко, а на улице вообще собачий холод.

Ровно то, чего я ждал с самого утра. Рассчитывал проскочить медсанбат ещё в первый час пути, пока Мишка держится, а вышло, что мы за это время не прошли и половины дороги.

Постучал по стеклу, дождался, пока ефрейтор отодвинет затворку.

— Отец, — сказал ему. — Смотри на указатели внимательно. Нам нужен медсанбат или госпиталь. Любой.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

Мишка тут же вскинулся и попытался придать себе бодрый вид.

— Ты чего удумал, Соколов? Мы и так ко времени не успеваем. Какой медсанбат?

— Вот именно, — отозвался я. — Не успеваем. Товарищ капитан, у тебя жар. Думаю, будет гораздо лучше, если приедет, пусть с опозданием, но живой командир группы, чем полудохлый да ещё и не вовремя. Всё, разговор окончен.

Карась хотел возразить. Открыл рот, набрал воздуха. Но в итоге всё-таки промолчал. Похоже, ему и правда погано.

Указатель попался минут через двадцать. Стрелка с красным крестом и номером на развилке, а от развилки к фольварку тянулась колея, разбитая санитарными машинами в кашу.

Медсанбат располагался в немецкой усадьбе. Кирпичный дом с высокой крышей, службы в форме буквы «П», конюшня, каретный сарай. Во дворе четыре палатки под маскировочными сетями, машины, штабеля ящиков, дощатые сходни через грязь. У ворот часовой.

Работа кипела. Из санитарного фургона выгружали носилки, санитары бегали, кто-то орал про кровь, кто-то про кипяток. Обычный медицинский муравейник, каких я за два года навидался предостаточно.

Полуторку загнали в дальний угол двора, за конюшню, подальше от чужих глаз. Немцев из кузова, разумеется, никто не выпускал.

— Зотов, Светлов — у машины, — распорядился Мишка. — Никого не подпускать. Задержанных не выводить ни под каким предлогом.

— Есть, — отозвались оба разом.

Карася я довёл до приёмной палатки лично. Под руку, как барышню. «Барышня» всю дорогу ругалась басом и материлась, отбивалась, утверждала, что дойдёт сама, но, когда сходни под ногами качнулись, вцепилась в моё плечо и заткнулась.

В палатке нас встретил военврач с воспалёнными глазами, забрал направление, прочёл, посмотрел на Мишку и коротко бросил санитару: «В третью».

— Долго? — спросил я.

— Как получится, товарищ старший лейтенант. Ждите во дворе.

Ждать во дворе я не собирался. У меня в кузове сидели два человека, один из которых вёл себя очень странно.

Всю дорогу Курт пытался слиться с бортом. Он так и не поднял головы, смотрел исключительно в пол. Кроме того, активно старался, чтобы его физиономия не привлекала внимания неопознанного фрица. И мне это сильно не нравилось. Решил: пока Мишку латают, попробую разобраться, что за срань происходит.

Обратно через двор я шёл медленно. Мне требовалось время подумать.

Мишку осматривает врач, и на это уйдёт минут двадцать, может, полчаса. Дальше капитан вернётся, и всё закрутится заново — погрузка, дорога, посты. Значит, вот он, мой промежуток. Один-единственный за всю поездку. Когда я могу разобраться, что происходит с Вебером.

Мимо протащили носилки. Санитары шли быстро, в ногу, работали как отлаженный механизм. Раненый тихо стонал и, по-моему, кого-то звал. То ли маму, то ли Машу. Следом пробежала девчонка в халате, надетом поверх ватника, с эмалированным тазом в руках. Ни на меня, ни на полуторку с фрицами никто не обращал внимания. Тут у каждого своя война.

В принципе, если придумать, как остаться с Куртом наедине, разговор вполне реален. Каким образом разговорить обер-фельдфебеля, я непременно придумаю.

Вебер вообще человек договороспособный, он не строит из себя великого хранителя тайн Третьего рейха. Проблема в другом.

Во-первых, Светлов и Зотов отлично знают немецкий. А я бы не хотел, чтобы они слышали нашу беседу. По крайней мере, пока. Когда мне не известна причина столь странного поведения Курта.

Во-вторых — неопознанный фриц. В его присутствии обер-фельдфебель точно не заговорит.

Значит, вариант один — я и Вебер должны остаться наедине. Увести его я не могу, это будет выглядеть как минимум странно. Повёл пленного дышать свежим воздухом — бред. Получается, уйти должны Светлов, Зотов и фриц. А вот это уже более реальный поворот событий. Значит, так и буду действовать.

К машине я подошёл с самой недовольной физиономией, на какую сподобился.

Зотов и Светлов стояли там, где их поставил Карась, — у заднего борта, спиной к тенту. Полог опущен, задок закрыт. Лёня держал сектор на проход между конюшней и штабелями, откуда только и мог кто-то сунуться. Комсомолец подпирал плечом дугу и всем своим видом изображал бойца, готового к любым свершениям.

Мимо, шагах в десяти, протопали двое ходячих с котелками. Покосились на полуторку, на автомат Зотова, на глухой брезент — и прибавили шагу.

— Как товарищ капитан? — Зотов шагнул навстречу.

— Отвёл к врачу. Думаю, полчаса придётся подождать, — ответил я.

Потом подтянулся на борт, заглянул в кузов.

Курт сидел справа, у кабины, ровно там же, где устроился изначально. Голова опущена, взгляд направлен исключительно вниз. Будто интереснее собственных сапог он в жизни ничего не видел. За четыре часа Вебер практически ни разу не сменил позу.

Неопознанный, наоборот, смотрел прямо перед собой, спокойно. Правая рука на перевязи, левая прихвачена репшнуром к стойке.

Я спрыгнул обратно, отряхнул ладони.

— Ситуация такая, — сказал уверенно. — Мы стоим на территории медсанбата минимум полчаса. У одного из задержанных повреждена рука. Ещё два дня назад. Мы его фельдшеру не показывали, а зря. Смотрю, у него пальцы немного посинели. Думаю, надо воспользоваться случаем и заняться этим вопросом. Не хватало только какой-нибудь гангрены. Он нам ещё ни черта не рассказал.

Светлов покосился на руку фрица. А точнее на его пальцы. Выглядели они вполне нормально. Про синеву я слегка преувеличил.

— Так точно, — немедленно согласился Зотов. — Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить, я вчера обращал внимание товарища капитана…

— Да, да, Лёня, помню, — кивнул я с умным видом.

Хотя в реальности понятия не имею, на что он там обращал внимание Карася и обращал ли вообще. Выдержал паузу с задумчивым видом.

— Так. Ладно. — Хмуро посмотрел на кузов. — Отведу его сам. Заодно по дороге пару слов скажу. Он у нас молчун, но дорога до Ландсберга длинная, пусть подумает о своём будущем.

Светлов в одно мгновение оживился и оторвался от дуги. Быстро оторвался. Я даже не успел закончить фразу.

— Товарищ старший лейтенант, — начал Митя, голос у него остался прежним, бодрым и услужливым, а вот интонация немного поменялась. — Вы вчера мне разъяснили по поводу оперативной работы. Но конвоирование задержанного к оперативной работе не относится вообще никак.

— Светлов… — вздохнул я и закатил глаза. Мол, не душни, лейтенант.

— Задержанный у нас человек особой важности, — гнул своё Митя. — Вы сами сказали, молчит, ничего не рассказывает. Но взят он возле эшелона с ценными бумагами. По инструкции сопровождать такого немца должны не менее двух конвойных. Мы с товарищем лейтенантом Зотовым отведём и приведём. А вы при машине останетесь, тут второй сидит, его тоже без присмотра оставлять нельзя.

Зотов посмотрел на комсомольца с некоторым удивлением. Впервые за сутки Светлов сказал что-то, с чем Лёня был полностью согласен.

Я мысленно усмехнулся. Как же на самом деле предсказуемы люди. Комсомолец вчера обломался с допросом Курта, да ещё и получил от меня «нагоняй». Типа — не лезь не в своё дело. И тут я снова собираюсь остаться наедине с одним из пленных. Да ещё с тем, который категорически отказывается говорить.

А вдруг у меня по дороге получится что-то из него вытащить? И что тогда? Снова Митя не у дел.