Светлов сидел напротив, привалившись к дуге, смотрел в одну точку.

Комсомолец после медсанбата не сказал мне ни слова. Ни единого. И это, чего уж скрывать, беспокоило куда сильнее, чем если бы он высказался. Молчащий Митя — это Митя, который что-то анализирует.

Ну и чёрт с ним. Разберёмся в Ландсберге.

Я покосился на пленных.

Курт после нашей беседы изменился в лучшую сторону. Голову всё ещё держал опущенной, чтобы не встречаться взглядом с Раабе, но при этом выглядел более спокойным. В этом его спокойствии читалось то самое облегчение человека, который наконец выговорился и переложил свою ношу на чужие плечи.

Раабе сидел ровно, глядя перед собой, на кочках его почти не мотало. Умудрялся держать равновесие.

Тренированный. Сволочь.

Между ними, в проходе, чуть правее, стояли несколько ящиков. Друг на друге, столбиком. Я вдруг подумал — ну чисто граница, разделяющая двух немцев.

Потом мои мысли снова вернулись к Скворцовой.

Полевая почта пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть, литер «Б». Хорошо, адресат известен. Только что дальше? Письмо напишу? «Здравствуйте, Елена Сергеевна, у нас всё хорошо, погода мартовская, вчера ходили за Одер, потеряли парня двадцать четвёртого года рождения»?

Хотя… Можно, к примеру, поинтересоваться, как её дела… Подумал и тут же мысленно обозвал себя идиотом. Спрашивать у военврача, которая находится на передовой, про дела — Волков, ты кретин.

Полуторку швырнуло, я стукнулся затылком о дугу, зашипел сквозь зубы.

— Отец! — перекрывая гул и шум, раздался из кабины громкий Мишкин голос. — Ты специально ямы ищешь?

— Никак нет, товарищ капитан! Тут вся дорога одна сплошная яма, искать не надо! — весело крикнул в ответ ефрейтор.

Зотов поймал сползающий мешок, водрузил его обратно. Потом посмотрел на пломбу, удовлетворённо кивнул.

Мы проехали километра три. Потом дорога нырнула вниз, к какому-то ручью, и ефрейтор не успел притормозить.

Полуторку кинуло сначала вправо, потом резко влево. Кузов подпрыгнул целиком, весь разом, и на мгновение я перестал чувствовать под собой настил.

Всё, что находилось внутри, взлетело. Реально.

Мешки. Ящики. Люди.

Зотов кинулся ловить груз — он для него дороже собственной жизни. Светлова приложило о дугу, и он громко выматерился. Мат в устах комсомольца прозвучал так органично, что даже удивительно. Меня самого кинуло вперёд, еле успел ухватиться за борт.

Раабе тоже полетел через кузов.

Первую долю секунды я видел ровно то, что и должен был увидеть. Человека, которого швырнуло от левого борта к правому. Он не мог удержаться. Ему нечем было удерживаться. Правая рука на перевязи, левая примотана верёвкой к стойке. Полёт как полёт.

Вторую долю секунды до меня дошло, что летит он неправильно.

По идее, когда вот так кидает из-за ухаба, тебя швырнёт словно мешок. Головой вперёд, лицом куда попало. А этот шёл корпусом, собранный, с опущенным подбородком. Левая рука у него была почему-то выставлена вперёд. При том, что фриц прекрасно знает — запястье примотано верёвкой. Она натянется от рывка, и всё, привет ещё один вывих. Это в лучшем случае.

И всё сложилось бы именно так, как должно было сложиться. Будь эта чёртова верёвка затянута правильно.

С длиной репшнура Зотов ещё в Альтдамме всё сделал грамотно. Отмерил ровно столько, чтобы человек мог сидеть, поворачиваться, менять позу и держаться при тряске. Сантиметров семьдесят, не больше. С таким поводком до противоположного борта не дотянешься при всём желании.

А вот после медсанбата Лёня перевязывал заново. Накинул конец на стойку, затянул, подёргал. Вроде держит. Предыдущие четыре часа, которые фриц вёл себя идеально, сбили лейтенанта с толку. Затянул он чуть слабее, чем было. Этого «чуть» хватило.

Плюс бросок всем телом. Плюс инерция от подкинувшего нас ухаба. Человек в полёте вытягивается, добирает корпусом, плечом, вынесенной вперёд рукой — и в сумме получается ещё сантиметров тридцать.

Раабе врезался в Вебера, поймал его здоровой рукой за отворот шинели — прямо в горсть, вместе с воротником, — рванул вниз и в сторону.

Верёвка натянулась струной. Дёрнула немца назад, чуть не вывернув ему запястье. Только вот случилось это уже после захвата.

В книжках часто пишут — время замедлилось. Вот сейчас было именно так. Я словно в замедленной съёмке видел, как Вебер резко падает виском на угол одного из тех самых ящиков, которые стояли между немцами. Хотя нет. Не падает. Потому что это была не случайность. Раабе чётко, выверенным движением просто взял и долбанул Курта о треклятый ящик.

Отто просчитал всё до сантиметра. Он знал, что у него будет только один шанс.

Звук получился тихий. Негромкий сухой стук, будто уронили полено. Курт даже не вскрикнул. Не успел.

— Стой!!! — заорал Зотов.

Он рванул к Раабе первым. Поздно. Светлов сорвался с места почти одновременно с Лёней и тоже не успел. Я был дальше всех, у заднего борта, мне не хватило больше всего.

Три секунды. От первого толчка до конца.

Мы втроём навалились на Раабе. В итоге у нас получилась куча-мала. Светлов вывернул фрицу здоровую руку, Зотов придавил сверху, я поймал немца за шиворот и шлёпнул его лицом в настил.

Он не сопротивлялся. Вообще. Лежал под тремя мужиками спокойно и даже дышал ровно.

— Тварь! — прошипел Светлов, потом коротко, без замаха, ударил Отто кулаком в бок.

— Отставить! — рявкнул я.

Комсомолец снова занёс руку, но я успел перехватить его конечность.

— Светлов! Прекратить!

Митя замер. Потом медленно выдохнул и отполз в сторону.

— Стоп машина!!! — заорал я в сторону кабины. — Тормози!

Полуторка встала так резко, что нас всех снова протащило вперёд.

Я перебрался к Веберу.

Он лежал на боку, привалившись плечом к мешку. Кровь из уха шла тонко, почти незаметно, стекала на воротник. Глаза приоткрыты.

Приложил пальцы под челюсть, к сонной. Ничего.

Приподнял ему веко. Зрачок широкий, на свет не реагирует.

Всё. Наш разговорчивый приёмщик окончательно и бесповоротно мёртв. Приехали.

Задний борт загремел, в кузов полез Карась.

— Что⁈ Что тут у вас⁈

И тут же сразу увидел, что у нас. Замер на секунду, потом выматерился длинно и от души.

— Соколов. Это чего?

— Это, Миша, наш свидетель, — ответил я, отползая от Вебера. — Бывший.

Обернулся к Раабе.

Зотов уже вернул немца на место, притянул к стойке заново, теперь коротко, без всякой слабины. Раабе сидел, привалившись спиной к борту, по его физиономии стекала кровь из разбитой о настил брови.

Он поднял взгляд и посмотрел мне в глаза. Без торжества, злости или вызова. Просто посмотрел как человек, который сделал работу и теперь ждёт, что будет дальше. И которому, в общем-то, плевать на последствия.

В этот момент я понял, насколько лоханулся. Вернее, насколько красиво меня обыграли.

Раабе прекрасно рассмотрел Вебера, узнал его ещё в комендатуре. Он просто соображал, как поступить. Искал возможность ликвидировать приёмщика, который слишком много знает.

Конкретное решение принял во дворе медсанбата. Когда я отправил его к врачу, а сам остался наедине с Куртом. Отто понял, тот его сдаст. Я сам подтолкнул Раабе к решительным действиям.

Меня вдруг в один момент накрыла такая ледяная злость, что аж скулы свело. Какая-то конченая фашистская тварь думает, что она меня переиграла? На хрен. Урою гниду, но вытрясу из него всё, что мне нужно. Боли он не боится? На смерть ему плевать? Посмотрим.

— Ну всё. Хватит, — произнёс я негромко. Даже спокойно.

Сказал это не для кого-то, а для себя. Действительно, хватит. Достаточно быть хорошим и играть по правилам.

Пробрался мимо Вебера, мимо сдвинутых к левому борту мешков, оказался рядом с Раабе. Вытащил финку из-за голенища, одним движением перерезал верёвку. Схватил фрица за шиворот и рванул на себя, разворачивая к заднему борту.