Ох ты ж мать твою.

— Вы говорили, с Доктором был один человек. Помощник, — осторожно уточнил я.

— Помощник — да. Один. — Курт кивнул. — Но машина не поедет без водителя, как вы понимаете. Отто Раабе и был тем водителем. Второго марта именно он привёз Доктора. Он видел меня возле весовой. Не могу сказать, узнал ли, запомнил ли. Однако, как вы понимаете, если он меня всё же вспомнит, то сообразит, что я могу его опознать. Причём не только личность, но и факт работы на Доктора. А Доктор вас интересует, господин старший лейтенант. Это я понял ещё вчера, по вашей реакции на этого человека. К тому же сами говорите, он молчит.

Так. Ладно. Что мы имеем?

Неопознанный обмолвился мне, что работал в торговом представительстве — Ленинград, Москва, Харьков. Тут всё сходится. Вебер не соврал и не ошибся. А теперь самое интересное.

Фашист, который в тридцать восьмом стрелял стариков во дворе и командовал людьми, к сорок пятому по всем законам логики должен сидеть в кабинете, ставить подписи и посылать на смерть других. А он крутит баранку и жжёт бумажки под Альтдаммом.

Абсурд? Возможно. Если смотреть на это в лоб. А если покрутить в разные стороны…

Доктор — учёный, и он важен для фрицев. Вполне логично, что к нему приставили не только охранника, но и водителя, который на самом деле вовсе не водитель. Такой неприметный типок, способный в случае чего сломать шею врагу за одну минуту. А Раабе точно способен. Я с ним дрался, помню. Тогда даже заподозрил, что он из абвера или из СД. Ну и плюс ещё один нюанс. Официальный охранник даёт безопасность. Раабе стережёт самого учёного.

Это объясняет, кстати, как Отто оказался возле эшелона и почему он там вообще был. Получил приказ подчистить следы и отряд солдат в помощь — всё предельно понятно.

Я открыл рот, собираясь задать ещё пару вопросов, но не успел.

Через двор к нашей полуторке топали Зотов, Светлов и Раабе. Лёня возглавлял шествие, немец с рукой на свежей перевязи топал следом. Замыкал процессию Светлов. Вид у лейтенанта был мрачный, взгляд раздражённый. Мите потребовалось ровно десять минут, чтобы заподозрить, не облапошили ли его. Как я и думал. Всё-таки в четвёртом отделе дураков не держат. Я сыграл на человеческом факторе, но Светлов достаточно быстро опомнился и ускорил процесс излечения фрица.

Эту троицу увидел только потому, что сразу сел возле левого борта, ближе к краю. И одним глазом следил за территорией, которая была мне доступна.

Я поднялся, перекинул ногу через борт, спрыгнул в грязь ровно в тот момент, когда оба лейтенанта и фриц подошли к машине.

— Товарищ старший лейтенант, задержанный доставлен обратно, — доложил Лёня. — Врач сказал, сильный вывих плечевого сустава.

— Хорошо, — кивнул я. — Сажайте обратно.

Раабе подошёл к борту, остановился. Сам он туда не заберётся.

Зотов подставил сцепленные ладони. Немец наступил, перенёс вес, Светлов подхватил его сверху за ремень и втолкнул в кузов. Лейтенанты проделали это молча, без единого слова, будто отрабатывали неделю.

Раабе сел на прежнее место, у левого борта. Лёня перегнулся через задок, накинул на стойку конец верёвки, примотанной к левой руке фрица, затянул, подёргал.

— Соколов! — раздался со стороны палаток громкий окрик Карасева.

Я обернулся. Мишка с довольной физиономией топал к машине. Этот тоже быстро отстрелялся. Значит, не всё так плохо.

— Что вы тут, поди заскучали? — Капитан подошёл к полуторке, хлопнул меня здоровой рукой по плечу. — Всё отлично, старлей. Говорил же тебе, ничего серьёзного.

— Что сказали?

— Да ерунда. Нагноилось, затёка нет, кость не тронута. — Мишка мотнул подбородком в сторону палаток. — Раскрыли, вычистили, марлю внутрь запихали, чтоб гной шёл наружу. Вот тут я им, конечно, пару ласковых сказал. Потом перебинтовали рыхло, не втугую, велели каждый день менять и турунду подтягивать.

Он полез в карман, вытащил бумажный пакетик, потряс им перед моим носом.

— Порошки дали. Сульфидин. По штуке четыре раза в сутки, запивать много. Соды бы ещё, говорит, но соды нету. И воды пить как можно больше, литра три в день. Ещё укол вкатили, пантапон вроде, а против столбняка не стали — фельдшер уже колол, в бумажке отмечено.

— Сколько дней порошки?

— Пять. — Карась поморщился. — И направление на перевязку через сутки, куда угодно, хоть в Управление, там свои врачи есть. И рукой не работать. Военврач так и сказал: будете таскать ящики — вернётесь ко мне, только резать придётся глубже. Ладно. Грузимся уже. На два часа опаздываем.

Карасев забрался в кабину, я приготовился перемахнуть через борт. Ухватился рукой и почти занёс ногу.

— Товарищ старший лейтенант!

Женский голос раздался совсем близко. Сзади, шагах в двадцати.

Я обернулся. Если честно, сразу понял, кто это, но не до конца поверил. Хотел увидеть своими глазами.

Передо мной стояла Елена Сергеевна Скворцова. Синеглазка, с которой мы не виделись почти год.

Расстояние между нами было шагов двадцать. Она стояла и смотрела прямо на меня.

За одиннадцать месяцев Скворцова изменилась. Не подурнела, нет. Ничего подобного. Мне показалось, будто её красота стала ещё более очевидной. Просто во взгляде появилось что-то, чего раньше не было. Такая сухая, спокойная усталость человека, который больше не считает ни смены, ни сутки, ни убитых.

Гимнастёрка по фигуре, ремень, юбка, кирзачи. На плечах капитанские погоны с эмблемой медслужбы. Значит, за год выросла.

А вот прядь на месте. Та самая, тёмно-русая, упрямо выбивающаяся из-под косынки. Халат Скворцова успела снять, косынку — нет.

— Товарищ военврач, — бестолково произнёс я, потому что не знал, что сказать ещё.

— Товарищ старший лейтенант, — повторила она.

Мы оба замолчали. Продолжали стоять как два дурака посреди двора.

Тысячу раз прокручивал в голове, что скажу, когда встречу её. Почему-то не сомневался — мы ещё увидимся. Но сейчас в голове наблюдалась очаровательная пустота. Словно не было тех ночей, тех украденных у организма часов сна, потраченных на воспоминания о Синеглазке.

Скворцова подошла ближе. Остановилась совсем рядом.

— Мне сказали, особисты приехали с задержанными, — произнесла она спокойно. — Я подумала, вдруг кто-то знакомый. Решила пройтись, посмотреть.

Она ещё не договорила, а на душе у меня мгновенно разлилось непонятное, тревожное тепло.

«Кто-то знакомый», как же. Скворцова сразу предположила, какие именно знакомые. Сняла халат и рванула на улицу. Торопилась. Иначе не было бы этой дурацкой косынки. Значит, хотела увидеть именно меня.

Однако говорить свои предположения вслух я, естественно, не стал.

— Как вы здесь оказались, Елена Сергеевна? — спросил вместо этого. — Вы же были на Третьем Украинском.

— Была. — Она повела плечом. — Отдельная рота медусиления. Нас прислали сюда группой, на время. Четвёртые сутки оперирую. — Скворцова помолчала и добавила чуть тише: — Вы, смотрю, тоже далековато забрались.

— Служба, — неопределённо ответил я.

— Ну да. У вас всегда служба.

Вот тут в её голосе наконец мелькнуло что-то живое. Не обида даже. Скорее констатация давно известного факта.

Она скользнула взглядом по кузову, из которого торчала физиономия Зотова. Он, услышав женский голос, который говорил со мной, мгновенно высунулся на улицу и теперь с восхищением пялился на Синеглазку. Захотелось даже взять Лёню за шиворот и хорошенько приложить рожей о борт. Чтобы не смотрел на эту женщину с таким откровенным интересом.

Потом Елена Сергеевна заметила Мишку.

Карась к этому моменту уже сидел в кабине, но, как и Зотов, услышал голос, который сразу же узнал. Не мог не узнать. Уверен, капитан до сих пор сохнет по Синеглазке, потому что по-другому просто невозможно. Если уж меня второй год не отпускает, Мишка просто обязан хранить её светлый образ в сердце.

Карасев высунулся в окно, но при этом делал вид, будто разглядывает двор. Хреново, кстати, делал. Его глаза так и косили в сторону военврача. Отчего казалось, будто капитан внезапно окривел.