Я мысленно усмехнулся. Канал в обход начальника Управления фронта означает ровно одну вещь. Начальник Управления фронта под разработкой. Вот и подтвердились мои мысли.

— Сроки? — уточнил я.

— Сроков нет. — Светлов снова оглянулся на угол здания. — Есть обстоятельства. Всё, что немцы вывозят сейчас, идёт на запад. Через месяц, через полтора эти районы займут союзники. Что мы не возьмём до того — не возьмём вообще никогда.

Да уж. Комсомолец не представляет, насколько он сейчас прав. Тюрингия. Саксония. Половина Германии, которую американцы захватят, обчистят и отдадут нам по соглашению. Отдадут пустыми. Оставят только то, что им самим не нужно.

— Хорошо, товарищ лейтенант. Тогда сразу вводная. Сегодня ночью мы с капитаном Карасевым уходим за Одер. Немцы в феврале свезли в один пакгауз около сорока тонн груза с медицинских складов. Без спецификации, получатель указан кодом, все упоминания вычищены. Есть причины полагать, что там может храниться что-то важное для нас.

У меня была всего секунда, чтобы решить, расскажу ли я о предстоящей вылазке Светлову или нет. Решил — расскажу. Потому как он и без меня о ней узнает. Так что лучше пусть это выглядит как моя инициатива.

— За линию фронта? — уточнил он.

— Можно и так сказать, — ответил я.

Лейтенант несколько секунд молчал. Соображал.

— Разрешение оформлено? — спросил Митя после короткой паузы.

— Товарищем генерал-лейтенантом Вадисом, по линии связи.

— Тогда я иду с вами, — заявил Светлов.

Приплыли. Только этого мне не хватало.

— Товарищ лейтенант, — начал я осторожно, — вы у нас человек ценный. Единственный канал, опять же. Если вас на том берегу убьют, не будет связи с Москвой…

— Не убьют, — усмехнулся он. — В составе группы вы и капитан Карасев. Знаете, я очень верю в ваши возможности и способности, потому что имел честь своими собственными глазами наблюдать, как вы работаете. Так что, старлей, либо мы идем вместе, либо не идет никто.

Крыть было нечем.

— Ладно. Ваше решение, — я постарался сохранить на лице нейтральное выражение. — Только имейте в виду, товарищ лейтенант, капитан Карасев не знает о вас всей правды, — тут немного слукавил, но зачем Мите знать степень моего доверия к Мишке. — Боюсь, велика вероятность, что он вас утопит, как кутёнка. Сильно вы его задели в Одессе.

— Разберёмся, — коротко бросил Митя. — Капитан Карасёв не дурак, хотя часто пытается себя таковым выставить. Идемте, Соколов. Пора возвращаться.

— Подождите, — тормознул я комсомольца, — Вы сказали, что вся работа в обход Вадиса. Но как мне тогда отвечать на вопросы, которые у генерал-лейтенанта непременно возникнут, если буду копаться в документах и искать то, о чем распоряжения от него не поступало.

— Работать будете в рамках задания, которое вам поставило Управление. Немецкие тыловые архивы, трофейные документы — всё как есть, ничего менять не нужно. Требовать бумаги и задержанных будете от своего имени, по своей должности. Что именно вы в этих бумагах ищете — не касается никого, кроме нас с вами. Если возникнут проблемы, — Светлов посмотрел мне в глаза, — Поверьте, я все решу. Идемте, товарищ старший лейтенант. Если честно, устал как собака, пока до вас добирался.

Мы обогнули школу и вышли обратно во двор. У ограды по-прежнему сидели немцы на узлах. Старуха, которой боец недавно сунул половину буханки, так к ней и не притронулась. Хлеб лежал у неё на коленях.

Перед крыльцом Светлов остановился, одёрнул шинель, поправил фуражку. Развернул плечи. Подбородок пошёл вверх.

Секунда — и рядом со мной снова стоял восторженный комсомолец, приехавший служить под замечательным руководством товарищей командиров.

— Мне бы вещмешок куда пристроить, товарищ старший лейтенант! — бодро сообщил он на весь двор.

— Наверх, вторая дверь налево, — ответил я. — Там лейтенант Зотов сидит, скажешь — от меня. Только бумаги на полу не топчи. Он за это убивает.

Светлов козырнул и умчался в комендатуру.

Я постоял ещё немного на крыльце. Подумал. Ситуация, конечно, тушите свет. Потом толкнул дверь и вошел в здание комендатуры. Пора наведаться к Ласточкину и узнать, о чем Мишка договорился с разведчиками.

Из города вышли в половине девятого, когда окончательно стемнело.

Разведчиков с нами было трое, как и договаривались изначально.

Старший — старший сержант Пахомов, лет тридцати, коренастый, с плоским неподвижным лицом. Первый вопрос, который он нам задал, — умеем ли мы плавать. Я и Карась ответили, что умеем, Светлов со счастливой физиономией сообщил, что в школе плавал за сборную. Пахомов посмотрел на комсомольца внимательно, но промолчал.

Вообще, судя по мрачному выражению физиономии сержанта, он не сильно горел желанием тащить троих смершевцев на немецкую территорию и отвечать за них головой. А ему так и сказал взводный, старший лейтенант Дёмин: — отвечаешь головой. По мнению Пахомова, его родная голова стоила гораздо больше, чем наша троица, но эти мысли сержант, само собой, держал при себе.

Второй — красноармеец Гуров. Данилка, как звали его свои. Худой пацан с оттопыренными ушами, лет двадцати, не больше. Этот, наоборот, трещал без умолку, пока Пахомов не цыкнул. После чего Гуров заткнулся мгновенно, будто его выключили.

Третьего звали Ваня Копыто. Не Копытов — именно Копыто. Он сам так представился и посмотрел с вызовом, будто ждал, что кто-то заржёт. Никто не заржал. Здоровенный мужик под сорок, ефрейтор. Нёс половину общего барахла и не выглядел особо озабоченным этим фактом.

Барахла, впрочем, взяли немного.

Моток репшнура метров на двадцать — вещь универсальная, с его помощью и переправляются, и вяжут кого надо. Сапёрная лопатка. Топорик. Ножницы по проволоке, одни на всех. Плащ-палатки скатками. Котелок, чтобы воду из лодки вычерпывать. Ракетница с тремя ракетами — на самый поганый случай, если придётся обозначить себя для своих.

Рацию в такие походы никто не берет. Радист — плюс один человек и плюс двадцать кило, которые придётся тащить через воду. А работать из-за реки он всё равно не сможет: у фрицев пеленгаторы не хуже наших, и первую же передачу накроют минами через четверть часа.

Ну и запасные диски с рожками, куда ж без них.

Отдельно Копыто сунул за пазуху кляп и пару жгутов. Хотя языка мы брать не собирались.

— Так, на всякий, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Мало ли кто под руку подвернётся.

Одевали нас разведчики сами. Причём в приказном порядке.

Началось с того, что Пахомов посмотрел на мой бушлат и коротко изложил своё мнение:

— Снимайте, товарищ старший лейтенант. В нём, если что, потонете в момент.

Возразить было нечего. Бушлат в воде набирает как губка и весит потом с полтонны.

В итоге все трое переоделись в телогрейки и ватные штаны, точь-в-точь как разведчики. Ботинки с обмотками вместо сапог — сапог в болоте засасывает и остаётся там навсегда, вместе с портянкой и хорошим настроением. Шапки с завязанными ушами. Каски не рассматривали даже теоретически: тяжёлые, гремучие и обзор режут.

Погоны сняли все. И разведчики, и мы.

Документы, письма, награды — всё осталось в комендатуре. Так положено. Взяли фрицы — значит, взяли просто человека в телогрейке. Ни фамилии, ни звания, ни части.

Я застегнул чужой ватник, затянул ремень и поймал себя на забавной мысли.

Восемь часов старшего лейтенанта Соколова не существует. Совсем. И если что-то пойдёт не так, никто и никогда не узнает, кто именно остался в этом болоте.

Хотя, если разобраться, старшего лейтенанта Соколова не существует уже почти два года.

Карасю с его рукой пришлось хуже всех. Телогрейку на перевязь нормально не натянешь, левый рукав распороли по шву. Мишка ругался сквозь зубы, а Пахомов смотрел на эту процедуру мрачно и молчал.

Светлову ватник достался на два размера больше.

— Товарищ старший сержант, а поменьше нету? — жизнерадостно поинтересовался комсомолец, затем развел руки в стороны, демонстрируя несоответствие ватника и тела.