— Точно.

— Не ошиблись?

— Никак нет, — ответил старший сержант без всякой обиды. — Протоку прошли, дамбу обошли, вон причальная стенка. Куда вы просили, туда и вывел.

— А это всё? — Мишка мотнул подбородком в сторону чёрной махины.

— Завод. Бензиновый, немцы тут своё горючее делали. Тянется километра на два. В прошлом году его раскатали, но что-то ещё коптит. — Старший сержант помолчал ровно столько, сколько надо. — Товарищ капитан, вы не знали, куда идете?

Мы с Мишкой скромно промолчали.

Днём, в комендатуре, на карте все выглядело предельно понятно. Причал, севернее Штеттина, западный берег. Рядом с точкой, которую вычислили, был какой-то контур, обведённый тонкой линией, с немецкой подписью мелким шрифтом. Я на него посмотрел ровно две секунды.

Значок и значок. Мало ли что нарисовано на карте.

— Соколов. — Мишка мрачно глянул на меня. — Вот тебе и тыловое хозяйство. Портовые рабочие. Комендант с двумя писарями. Помнишь?

— Помню, — кивнул я.

— То есть, по-твоему, это похоже на причальчик с пакгаузиком?

Крыть было нечем.

В ведомости стояло место приёмки. Причал, номер, пакгаузы. Всё правильно, всё точно — только оформлял её немецкий снабженец, которому важно, куда сгружать. Для него это была точка разгрузки. А что за этой точкой на два километра тянется комбинат, он писать не стал. Зачем? Все свои, все знают.

Собственная самоуверенность вернулась ко мне бумерангом и прилетела точно в лоб.

Причал с пакгаузами — это тыл. Сторож, весовщик, комендант, десяток нестроевых с винтовками. Люди, которые считают мешки и хотят дожить до конца войны. Половина ночью спит, вторая половина греется у печки. Ровно это я днём Карасю и обещал.

А завод — совсем другая история. Тут не склад, тут производство. Значит, у немцев к нему совсем иное отношение.

Начнём с зениток. Свои бензиновые комбинаты фрицы обвешивают батареями в несколько поясов, потому что горючее для Рейха дороже золота. Часть позиций после прошлогодних налётов наверняка мертва, только люди при них остались. И людей этих не десяток.

Дальше охрана. Она здесь не заводская, а военная. Проходные, патрули, оцепление по периметру, посты со сменой по часам. Не дед с берданкой, а солдаты, которые знают, зачем поставлены.

Плюс март сорок пятого. Фронт в пятнадцати километрах, и всё, что уцелело, немцы сейчас готовят к подрыву. Значит, где-то на территории шляются сапёры. Ночью. С фонарями.

И вишенка на этом чудесном торте. Здесь делали бензин. То есть под ногами трубопроводы, вокруг остатки цистерн, а земля пропитана горючкой на метр вглубь.

Одна трассирующая, один рикошет, одна граната, брошенная сгоряча — и мы отправимся на небушко вместе с фрицами, заводом и половиной берега.

Стрелять нельзя. Совсем. Ни при каком раскладе. Значит, из всего арсенала, если что-то пойдет не так, у нас остаются ножи и руки.

Мишка согласился на эту авантюру только потому, что я обещал ему тыловое хозяйство. Он упирался, обзывал меня больным на голову, но в итоге поверил. А теперь мы стоим неподалеку от военного объекта.

Пахомов собрал всех в круг и заговорил быстро, деловито.

— Товарищи командиры, до территории метров восемьсот. Идём не берегом, берег голый, там узкоколейка и бетон. Двигаемся краем, между корпусами, там развалин полно, есть где спрятаться. — Он сделал паузу. — И главное. Стрелять нельзя.

— В смысле нельзя? — «искренне» удивился Светлов.

— В прямом. Тут бензин.

— Лейтенант, — процедил Карась. — Вот бы ты заткнулся и вообще вопросов не задавал.

Митя глянул насмешливо на Мишку, но промолчал. Мы двинулись к заводу.

Восемьсот метров до территории мы шли почти двадцать минут.

Берег и правда оказался голым. Бетон, узкоколейка, ни куста, ни ямы. Хоть как раскорячься — по-пластунски, червячком, змейкой — один черт срисуют в момент. Поэтому Пахомов увёл нас левее, в развалины. Там шанс добраться до завода незамеченными был значительно выше.

Забирали от воды по широкой дуге, вдоль насыпи, поросшей бурьяном. Насыпь эта тянулась от берега в глубь территории и упиралась в северную окраину комбината — в ту его часть, где авиация поработала особенно старательно. Ни забора, ни колючки там уже не осталось. Периметр немцы держали с трёх сторон, а с четвёртой его охраняли сами руины: считалось, видимо, что в такую срань никто добровольно не полезет.

Мы полезли.

С реки завод казался единой чёрной массой, просто монотонная глыба. Вблизи всё выглядело немного печальнее для немцев и радостнее для нас. Эта фрицевская махина на самом деле разваливалась на куски. Обрушенные корпуса, скрученные в узлы трубы, воронки с водой, на которой стояла радужная плёнка. Куски бетона размером с грузовик.

Двигались через завалы гуськом, шагов по десять за раз. Прошли, встали, послушали, пошли дальше. Пахомов провёл нас вдоль стены длинного цеха без крыши, потом свернул в проход между рухнувшими эстакадами, потом мы минут пять пробирались по внутренностям какого-то здания, от которого остались только колонны и лестница в никуда.

Под ногами хрустело стекло. Много стекла.

Фишка в том, что комбинат почти умер, но это «почти» позволяло ему работать на последнем издыхании. Авиация завод не добила. Слишком большой. Разнесли середину, а всё остальное стояло и коптило помаленьку.

Первым признаком жизни стал свет. Мы увидели его, когда снова вышли на улицу и двинулись по двору. Далеко, в глубине, метрах в трёхстах от нас, горела лампа. Одна. Значит, там люди.

— Ложись, — шепотом рявкнул Пахомов.

Чёрт его знает, как он ухитрялся это делать, но старший сержант реально кричал шепотом.

Залегли там, где стояли — за бетонной плитой, сорванной взрывом с какого-то перекрытия и вставшей на ребро. Метра три в длину, чуть выше пояса.

С нашей стороны плиты — щебень и битый кирпич. С той — открытое пространство, метров на полтораста, и уже за ним начиналась рабочая часть комбината. Оттуда и светила лампа.

Не знаю, специально так подгадал Пахомов или это совпадение, но место засады у нас получилось идеальное. Плита стояла на бугре, наваленном из обломков, и с этого бугра просматривалась вся низина разом. Слева, за развалинами, угадывалась та самая насыпь, вдоль которой мы шли. Справа, ближе к воде, тянулась причальная стенка и длинные приземистые строения возле неё. Прямо перед нами, за пустырём, стояли уцелевшие корпуса.

Наблюдали двадцать минут. Пахомов изучал и читал территорию, я считал и сканировал людей. Каждый занимался тем, что умеет.

Расклад вырисовывался следующий.

На насыпи слева — зенитная позиция. Её было видно как на ладони, потому что зенитку немцы ставят на возвышении, а не прячут между цехами. Орудие торчало стволом вверх, при нём бруствер из мешков и расчёт.

Только расчёт этот дрых вповалку, дежурил один, и тот сидел спиной, накрывшись плащом. Опасны ли они для нас? Конечно, да.

По территории ходили двое с фонарём. Не патруль. Они тянули провод, разматывали катушку, останавливались, что-то крепили. Работали громко, лениво, переговаривались в полный голос. Сапёры. Готовят завод к подрыву.

Их в списке угроз я пометил как условную опасность. Пока они заняты делом, пройдут в трёх метрах и не заметят. Если столкнёмся лоб в лоб, естественно, прятаться не побегут, стычка неминуема.

Зато они мне здорово помогли. Фонарь у сапёров был приличный, и каждый раз, когда луч гулял по стенам, из темноты на секунду выхватывало то одно, то другое. Считай, нам подсвечивали.

У ворот, в дальнем конце, топталась заводская охрана. Двое. Судя по тому, как они переминались и норовили то присесть, то прислониться, — тыловые.

А вот у причальной стенки, возле длинного низкого строения, стояли ещё двое. Эти вели себя уверенно. Один держал сектор в сторону реки, второй — в сторону территории, между ними было шагов двадцать.

Я толкнул Мишку локтем, указал подбородком в сторону этой парочки.