— Начнём с простого, — сказал я по-немецки. — Груз пришёл на причал в феврале. Четырьмя партиями. Второго, девятого, четырнадцатого и двадцать первого.

Немец затянулся. Кивнул. Судя по всему, упираться и играть в партизана он не собирается. Единственное, что его явно удивило — порядок допроса. По-хорошему первым делом я должен был спросить фамилию, имя, звание, часть и так далее. Но эта информация меня интересует в меньшей степени, к ней еще вернемся. Гораздо важнее выяснить про груз. да и потом, когда допрос ломается и идет совсем не так как ждет объект, результат всегда получается лучше.

— Двадцать второго вы приняли всё по общей ведомости, — продолжил я, — Вес — сорок четыре тонны с мелочью.

Ещё кивок. Врать он тоже не пытался. Понимал, что я это уже знаю, и не тратил время. Хорошо. Значит, работаем дальше.

— Второго марта ушла первая половина. Восемнадцать тонн. Куда?

Вот тут фашист впервые задумался, и я его понимал. До этой минуты он подтверждал известное. Дальше начиналось то, чего мы не знаем.

— Прежде чем ответить, — сказал немец, — я хотел бы понять одну вещь.

Заговорил он спокойно, ровно, как будто мы обсуждаем цену на дрова.

— Слушаю, — кивнул я.

— Ваша группа переправлялась через реку дважды. Потратила ночь. Потеряла человека — я видел его, он лежал рядом со мной. Могли бы просто перерезать мне горло у пакгауза, это заняло бы секунду. Вместо этого вы тащили меня через реку…

Он стряхнул пепел на пол.

— Значит, я вам нужен. Значит, разговор состоится в любом случае. Вопрос только в том, каким он будет.

Мишка немецкий знал похуже моего, но интонацию считал безошибочно.

— Соколов, — удивился Карась — Он что, торгуется?

— Пока непонятно, — усмехнулся я.

— Хочу задать условия, — продолжил немец, будто понял, о чем мы с капитаном говорим, — Одно. Всего одно. Моя фамилия. Я не хочу, чтобы она где-либо прозвучала. Ни в протоколах, ни в списках. На данный момент я числюсь пропавшим, пусть так и остаётся.

Вот это было любопытно.

Значит, у него есть семья и фриц опасается, что близкие могут каким-либо образом пострадать, если станет известно о его сотрудничестве с нами.

Я мысленно поставил галочку. Разберёмся позже.

— Не могу обещать, — ответил честно. — Я старший лейтенант. Такие решения принимают на другом уровне.

— Знаю. — Он спокойно кивнул. — Поэтому и не прошу обещаний. Только чтобы вы попытались. Этого достаточно.

Я без зазрения совести ответил, что приложу все усилия. После этого немец заговорил.

Груз пришел на завод баржей, ушёл второго марта, эшелоном по железке. Направление юго-запад. Эта информация меня не удивила, я понял ее еще из записей в журнале. А вот дальше прозвучало уже что-то новенькое.

— Эшелон встал на узловой, — сказал немец. — Разбита ветка. Ваша авиация и союзники работают по железным дорогам каждый день. Он стоял там минимум неделю. Возможно, стоит до сих пор.

Мишка, который понимал наш разговор через слово, аж подался вперёд.

— Соколов. Он что, до места не доехал?

— Похоже на то.

— Так это же…

— Погоди, — осек я капитана, — Разберемся.

— И ещё, — продолжил немец. — Груз значился не по линии снабжения. Обычно медицинское имущество идёт по своему ведомству, с номенклатурой, с перечнем. Тут всё было иначе. Особое распоряжение, без описи, приоритет по подаче вагонов.

— Чьё распоряжение? — уточнил я.

— Строительное управление.

Вот оно. Снова строительное управление. То, что изначально показалось мне странным.

— Вас это не удивило? — спросил фрица.

— Удивило, — просто ответил он. — Я семь лет занимаюсь перевозками. Рентгеновскую аппаратуру из полевых госпиталей забирает медицинская служба. Или, в крайнем случае, ведомство снабжения. Строители не забирают рентген. Никогда.

— И что вы подумали?

— Что мне за это не платят. — Он усмехнулся, впервые за весь разговор. — Знаете, господин старший лейтенант, в наше время это самая полезная мысль из всех возможных.

Тут я с ним, признаться, был согласен.

— Кто принимал груз с той стороны?

— Не знаю. Мы сдавали на станцию.

— А с вашей стороны? Кто был при отправке?

И вот тут немец молчал дольше. Будто прикидывал стоит ли эта информация его жизни. Но потом все же ответил.

— С грузом приезжал человек. Дважды. В феврале, когда принимали партии, и второго марта, при отправке.

— Военный?

— Форма без знаков различия. Как у меня. — Он повёл плечом. — Только я в такой хожу, потому что мне так удобнее. А он — потому что ему так велели.

— Что делал?

— Смотрел ящики. Не все, а выборочно. У него был свой список, он в нём отмечал. Часть груза забраковал и распорядился оставить.

Стоп.

— Забраковал? — переспросил я.

— Именно. Четыре ящика из тех, что пришли двадцать первого. Сказал, повреждены при перевозке, отправлять бессмысленно. Их отставили в дальний угол пакгауза, там они и стоят.

Я почувствовал, как между лопаток пробежал холодок.

Человек, который на глаз отбраковывает содержимое ящиков. Значит, понимает, что внутри. Знает, для чего оно.

— Он уехал вместе с эшелоном?

— Да. Второго марта, с первой половиной.

— Как его звали?

— Он не представлялся, — сказал немец. — Но я слышал, как к нему обращались. Доктор.

Мы с Карасевым переглянулись. Молча. Но уже в следующее мгновение Карась забористо выматерился.

— Приплыли, едрит-мадрит. Пророк у нас был, Аптекарь и Хозяин тоже. Теперь, сука, Доктор нарисовался. Да когда же вы, твари, уже все передохните⁈

Допрос продолжался ещё около часа.

Установочные данные фриц в итоге назвал. Не из страха и не из благодарности. Просто посчитал в уме: без них его один чёрт оформят, а так остаётся видимость добровольного сотрудничества.

Фамилия, имя, год рождения, часть, должность. Всё чётко, без запинок.

Курт Вебер. Тысяча девятьсот девятого года рождения, Магдебург. Обер-фельдфебель. Тридцать шесть лет. Я на глаз давал ему тридцать пять, значит, не промахнулся. Приёмщик при управлении военных перевозок. Семь лет на транспорте, из них последние два — на грузах особого назначения. Ровно то, что я и предполагал, глядя на его чернильное пятно и вмятины от очков.

Куда важнее оказалось другое.

Станцию, на которой встал эшелон, немец назвал сразу. Без всяких «кажется» и «где-то в том районе». Приёмщик, который семь лет оформляет перевозки, узловые помнит лучше собственных родственников.

Ангермюнде. Узел километрах в семидесяти от Штеттина, если брать по прямой на юго-запад. Через него идёт всё, что немцы тащат от побережья вглубь страны. По нему действительно стабильно работает авиация союзников.

Дальше пошёл разговор о Докторе, и вот тут работать пришлось совсем иначе.

Когда допрашиваешь свидетеля о человеке, которого он видел дважды и без всякого интереса, спрашивать «как он выглядел» бесполезно. Получишь в ответ «ну обычный такой, среднего роста» и останешься ни с чем. Тянуть надо за мелочи. За те детали, на которые свидетель внимания не обращал, но которые память один чёрт зацепила.

Мы оба напряглись, я и фриц, в итоге картинка сложилась. Получился практически полноценный словесный портрет Доктора.

Немец лет сорока пяти. Худой. Ростом чуть выше самого Курта. Голос тихий, но говорит так, что переспрашивать никому в голову не приходит. Ни разу не повысил тона.

Приезжал на легковой машине с водителем. При нём постоянно ошивался ещё один человек, которого Доктор представлял как помощника. Помощник этот держался за левым плечом и всё время смотрел по сторонам. То есть по факту — охрана.

Самое интересное Курт выдал под конец, походя, даже не сообразив, что говорит.

При осмотре ящиков Доктор надевал перчатки. Не рабочие, брезентовые, а тонкие. Мелочь, которая не стоит внимания. Казалось бы. На самом деле нюанс, который говорит о многом. Этот человек долгое время работал в лаборатории со стеклом и хрупкими приборами, на которых лучше не оставлять следов. Отсюда появилась и въелась намертво фишка с перчатками.