Формально — чистая правда, от первого слова до последнего. Он канал. Я источник. Каждый занимается своим делом. А по существу — объяснил лейтенанту, что в оперативную работу лезть не надо.

Митя молчал секунды три, потом кивнул:

— Хорошо. Тогда, надеюсь, вы отдадите его мне сегодня. Отчёт для Москвы.

— Конечно, — ответил я.

На этой прекрасной, практически дружеской ноте мы закончили разговор и отправились в кабинет вслед за капитаном.

С журналом и бумажками возились недолго.

Работали втроём, под коллективное сопение и тихий мат Карасева, которому приходилось тяжелее всех. Мишка немецкий знает очень средненько, а тут канцелярит, сокращения и почерк писаря, у которого явно была своя личная война с чистописанием.

Нашли, в общем, то, что и рассчитывали найти. Наряд на подачу вагонов из третьего мешка совпал с записью в журнале по номеру маршрута. И, главное, в этом же наряде стояла станция. Ангермюнде.

Курт не соврал. Остальное мы и так знали.

Я в большей мере всё это время был сосредоточен не на документах, мне картина в принципе понятна. Искал уже больше из принципа, вдруг всплывут ещё факты.

Меня беспокоил Карась. Он сидел напротив, разбирал свою стопку. Хмурился, шевелил губами, откладывал бумажки. И вполне понятно, что нервировала его эта немецкая писанина. Однако было ещё что-то. Что-то, о чём напарник не хотел говорить, но что сильно переживал внутри.

— Товарищ капитан, — сказал я, поднимаясь с пола. — А идёмте-ка покурим. На улицу.

Карась глянул на меня хмуро, но спорить не стал.

Вышли на крыльцо, спустились по ступеням. Двор жил обычной суетой, никому до нас не было дела. Мы пристроились возле деревца, чтобы не мешаться под ногами.

— Что не так? — спросил я Карасева в лоб.

— Не понимаю, о чём ты, — он сделал удивлённое лицо, полез за папиросами.

Ну да, ну да… Как говорил Станиславский — не верю!

Я покрутил головой, выискивая возможный источник информации. Суть Мишкиных страданий мне была ясна, как и причина, по которой он не хочет об этом говорить. Но тут вот какое дело: если совесть мучает так, что терпежу нет, надо с ней как-то договориться. Иначе так и будет зудеть в районе мозжечка и где-то возле сердца.

Как по заказу, на порожках комендатуры появился старший лейтенант Дёмин. Вид у него был хмурый, видать, тоже отчитывался. Я окликнул Дёмина, махнул ему рукой, подзывая ближе.

— Товарищ капитан. Товарищ старший лейтенант, — поприветствовал нас командир разведчиков.

— Пахомов ваш где? — спросил я сразу в лоб.

— Там же, где все. — Дёмин мотнул головой в сторону южной окраины. — Хороним. Тут недалеко, за последними домами, минут десять ходу. Место комендант отвёл. Я вот донесение сдал и туда.

Он помолчал, а потом добавил:

— Гуров Данила Петрович. Двадцать четвёртого года рождения.

Сказал это ровно, будто зачитывал из личного дела. Хотя ни я, ни капитан не спрашивали, кого именно хоронят. Потом козырнул нам и пошёл к выходу со двора.

Я повернулся к Мишке.

— Идём туда.

— Зачем? — хмуро поинтересовался он.

— Затем, что ты себя с ночи поедом ешь за Данилку. Так бывает, Миша. Это война. Не мне тебе очевидные вещи пояснять. Сколько ты уже этих смертей видел? За четыре года пора привыкнуть.

И вот тут Карась всё-таки не выдержал.

— Война, Соколов, — сказал он тихо, — это когда шальная пуля сама прилетела. А не когда какой-то идиот на ровном месте с откоса навернулся и жестянкой на всю округу гремел. Контрразведчик, мать его в душу. Старший оперуполномоченный и так группу подставил.

Вот оно. То, из-за чего Карасев уже несколько часов сам не свой. Пытается контролировать это состояние, виду не показывает. А в реальности — выворачивает парня наизнанку.

Больше он ничего говорить не стал. Затянулся, отвернулся, уставился на ограду.

— Идём, — сказал я. — Проводим хорошего разведчика. Поверь, так будет правильно. И тебе легче станет.

Место нашли быстро — пустырь почти на окраине города. Хоронили тут не первый день и не одного Данилку — ряд свежих холмиков, дощечки с фамилиями, кое-где звёздочки, вырезанные из консервной жести. Могилы, на которые никогда не придут ни матери, ни жёны, ни дети.

Мы остановились метрах в пятидесяти от небольшой группы разведчиков, которые стояли возле свежевырытой ямы. Похоже, всё отделение здесь, пришли человек десять, не меньше. Кроме них — взводный, Пахомов и Копыто с лопатой. Он и копал, кстати. Почему-то один.

Данилка лежал рядом на плащ-палатке, накрытый шинелью.

Пафосных речей не было. Дёмин сказал что-то короткое, слов мы не разобрали. Потом Данилку опустили в могилу, и Копыто принялся закидывать землёй парня, который и трети жизни не прожил.

Мы стояли и смотрели. Молча.

Внезапно Пахомов обернулся. Будто спиной почувствовал наши взгляды. Секунды три глядел на Карасева. А потом кивнул ему. Просто короткий кивок — знак того, что он увидел капитана и принял его молчаливые извинения за смерть своего парня.

Потом отвернулся и снова уставился на могилу.

Мы постояли ещё немного и пошли обратно.

Всю дорогу молчали. Только у самой комендатуры Карась вдруг сказал:

— Слышь, Соколов. Хорошо, что сходили.

И больше на эту тему не заговаривал. Ни в тот день, ни потом.

К тому же, очень скоро нам вообще стало не до разговоров о погибшем парне, потому как ситуация снова сделала резкий поворот, на который расчета не было. Во дворе нас поджидал майор Ласточкин. Видимо, успел метнуться в кабинет и выяснить, что мы ушли на улицу.

Товарищ Гнида стоял на крыльце с папкой под мышкой, довольный до тошноты. Его физиономия светилась как начищенный пятак.

Он заметил наше появление, козликом сбежал по ступеням, двинулся навстречу.

— Товарищ капитан! Товарищ старший лейтенант! — Голос у майора прямо звенел от счастья. — А я вас ищу по всей комендатуре. Где вы изволили быть, если не секрет?

— Воздухом дышали, — коротко ответил Мишка.

— Дело нужное, — с умным видом согласился майор. — А у меня для вас сообщение. Пятнадцать минут назад поступило распоряжение из Управления контрразведки фронта. Группе капитана Карасева надлежит завтра к двенадцати ноль-ноль прибыть лично к товарищу генерал-лейтенанту Вадису в Управление контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта. С задержанными и со всеми материалами, изъятыми из эшелона. Транспортом я вас обеспечу, выезд в шесть утра, чтобы успеть. А вот конвой пленных — это сами.

Ласточкин даже не пытался скрыть своей радости. Он козырнул и удалился в здание. Летящей походкой человека, у которого наконец началась белая полоса.

Спали в том же классе, где накануне корпели над отчётами.

Зотов сдвинул детские парты к стенам, натаскал соломы из-под лестницы и разложил её ровным слоем, как по линейке. Сверху бросил плащ-палатки. Получилось три спальных места, одинаковых до сантиметра. Четвёртое лейтенант устроил Светлову, у самой двери, оно оказалось поменьше и потоньше остальных.

Ужинали во дворе, у полевой кухни, вместе с комендантским взводом. Перловка с тушёнкой, чёрный хлеб, чай из закопчённого ведра. Повар, здоровенный дядька в фартуке поверх шинели, накладывал молча и от души. Карась сожрал свою порцию за минуту, тут же полез за добавкой. Хороший знак.

Отчёт для Москвы писал уже потом, на первом этаже, за столом дежурного, пока остальные грелись у печки.

С этим отчётом ситуация была совсем не та, что с первым, для официального начальства.

Светлов во время нашего разговора на школьном дворе поставил мне задачу предельно конкретную. Список. Всё, что немцы вывозили с осени сорок четвёртого по мере нашего продвижения: объекты, склады, институты, персоналии. Куда, когда, чьим распоряжением. Отдельно — всё, что связано с ведомством Каммлера, его конторами и его перевозками. И третий пункт — не осталось ли имущество там, где его возьмут американцы.