Старший сержант, надо отдать ему должное, место выбрал грамотно. Мы тихонько опустились животами на залом, на слежавшийся прошлогодний тростник, который покрывал воду плотным слоем. Если бы не он, мы бы оказались в воде сантиметров на десять. А когда лежишь плашмя, это очень до хрена, особенно, если на улице март месяц.

Впереди, метрах в двухстах, звякнуло. Металл о металл. Котелок о пряжку. Похоже на то.

Потом заговорили. Двое, негромко, по-немецки. Ветер тянул от них к нам, и я смог разобрать суть разговора. Фрицы обсуждали смену, которая опаздывает.

Лежать пришлось минут десять.

Много это или мало — вопрос философский. Мне хватило. Ватник один черт напитался снизу, холод пополз по животу и по бёдрам. Очень быстро выяснилось, что дрожь — штука неуправляемая. Её нельзя перетерпеть или пересилить. Тело трясётся само, а вместе с ним трясётся и тростник, на котором лежишь.

Данилка слева от меня прижал подбородок к плечу и стиснул зубы. Я повторил его маневр, но, скажем прямо, помогало слабо.

Начал считать про себя, чтобы не думать о холоде. Сбился на четырёхстах.

Фрицы, как назло, развили активную деятельность.

Смена — дело шумное в любой армии. Тот, кто сдаёт, торопится быстрее свалить. Тот, кто принимает, ещё не проснулся и оттягивает момент. Раза три фрицы принимались ходить туда-сюда, под сапогами хрустела щебёнка на насыпи, лязгал металл. Один вообще спрыгнул вниз, к воде, и почти минуту стоял неподалеку от нас — шумно отливал в тростник. Слава богу, не в нашу сторону.

Пока немцы бестолковились и кружили на месте, мы не могли пошевелиться. Совсем. Человек, который ходит, слышит хуже сидящего, но зато смотрит по сторонам. А в темноте глаз цепляется только за движение. Поэтому и лежали.

Наконец фрицы угомонились. Голоса стихли, один из новоприбывших бросил что-то навроде — подремлю, все равно тишина, никто в эту срань не полезет.

Пахомов не двигался ещё минут пять. Слушал.

Потом медленно подтянул под себя одну руку, вторую и по-пластунски, не поднимая головы, сдал назад. Копыто подобрался к нему сам. Данилка тронул меня за плечо и мотнул подбородком: мол, туда.

Я подполз. Следом подтянулись Мишка со Светловым.

Легли головами внутрь, кучей, как выводок. Плечо к плечу, лица в двадцати сантиметрах друг от друга. Со стороны, наверное, выглядело идиотски, зато шептать можно было почти беззвучно, и никто не пропустит ни слова.

От Пахомова несло махоркой и мокрой ватой. Я вдруг сообразил, что от меня, скорее всего, тем же самым.

— Смена у них прошла, — выдохнул старший сержант. — Значит, сейчас свежие сидят. Эти пока бодрые, слушают в оба уха.

Он помолчал секунду.

— И вот что паршиво, товарищи командиры. Не было тут никого. В понедельник ходил — пусто было.

— Уверены? — так же шёпотом спросил я.

— Товарищ старший лейтенант, я тут четвёртый раз за неделю. Уверен.

Вот это мне сильно не понравилось.

Немцы усилили охранение. Не вообще, а конкретно на этом направлении, за последние трое суток. Причём поставили людей туда, где раньше было пусто и где по всем раскладам ничего интересного нет — болото, тростник, никакой дороги.

Значит, они прикрывают то, что за этим болотом.

Я покосился на Мишку. Судя по задумчивой физиономии капитана, он подумал ровно о том же.

— Обходим, — сказал Пахомов. — Ещё километр по воде. Времени потратим минут сорок.

— Обходим, — согласился Карась.

Вообще, конечно, сорок минут потраченного времени это слишком много, но пост реально надо обходить.

Пойма тянулась бесконечно. Кочки, вода, снова тростник, потом протока. Там вода опять поднялась до колена. Копыто без единого слова несколько раз помогал Карасю выбираться на кочку. Мишка морщился, но помощь принимал.

Часа через два я потерял всякое представление о том, где нахожусь. Одинаковые заросли, одинаковая чёрная вода, одинаковое небо без звёзд. Ориентиров — ноль. Как Пахомов держит направление, для меня осталось загадкой. Компасом он не пользовался ни разу.

Ещё через полчаса мы, наконец, остановились.

— Пришли. Дальше рукав, — сообщил старший сержант.

Я покрутил головой и с удивлением понял, что разведчик снова прав. Тростник обрывался, в темноте угадывалась открытая вода. Широкая. Другого берега видно не было.

— Лодка где? — спросил Карась.

— Тут. — Копыто уже возился в зарослях чуть левее. — Держим её здесь. Прикопали.

Лодка и правда имелась. Плоскодонка, тёмная, замазанная грязью, притопленная и заваленная тростником. Копыто с Данилкой выволокли её на мелководье, вычерпали воду котелком.

Посудина была рассчитана на четверых. Нас шестеро.

— Тесновато, — оценил я.

— Пойдёт, — сказал Пахомов. — В два захода не успеем, времени нет. Сядем плотно, грести буду я и Копыто. Остальным не шевелиться вообще. Совсем. Кто дёрнется — черпнём бортом, и тогда все, приплыли.

Он посмотрел на Мишкину руку.

— Товарищ капитан. Вы посередине садитесь.

— Я и с одной рукой грести могу, — набычился Карась.

— Не можете, — спокойно ответил старший сержант. — И не надо. Садитесь посередине.

Мишка попыхтел пару секунд, потом всё-таки согласился. Он прекрасно понимал, кто здесь главный. Пока идём до места, решения принимает Пахомов.

Лодку вывели на мелководье. Копыто с Данилкой встали по бортам, придержали.

— По одному, — шепнул старший сержант. — С носа. Садитесь на борт задом, ноги переносите внутрь. Не вставать. Вообще не вставать, ни на секунду.

Первым полез Светлов, он и сел в нос. Уселся на борт, перекинул ноги, сполз на дно и замер. Аккуратно полез, надо признать. За ним Мишка, потом я.

На дне оказалась вода, вычерпали её не досуха. Ну и чёрт с ним. Мокрее уже не станем.

Данилка перебрался последним из пассажиров, сел ближе к корме.

Копыто с Пахомовым остались в воде. Стояли по колено, держали борта, ждали, пока мы угомонимся. Потом толкнули — коротко, разом — и завалились внутрь на ходу, каждый на своё место, к вёслам.

Ловко. Отработано до автоматизма.

Вода приняла лодку тяжело, борта осели почти вровень с поверхностью. Я сидел вторым от кормы, чувствовал спиной колено Светлова и старался не думать о том, что подо мной чёрная мартовская вода, а на мне ватник, ботинки и полтора пуда всякого железа.

Гребли разведчики странно. Без замаха, не вынимая лопастей из воды, короткими толчками от себя. Плеска почти не было.

Течение сносило, это чувствовалось очень хорошо. Вскоре в зоне видимости появился противоположный берег. Но он не приближался, а сдвигался куда-то вбок.

Минут через десять старший сержант чуть повернул голову.

— Вон, — выдохнул он одними губами. — Слева.

Я осторожно посмотрел в сторону, куда указывал Пахомов.

Слева, ниже по течению, темнота была не такая, как везде. Небо над рекой хоть как-то угадывалось, а там оно обрывалось. Что-то громадное, длиной с километр, а то и с два.

Не пакгаузы. Не портовые склады. Завод.

К небу поднимались не то трубы, не то колонны, и часть из них была обломана посередине, будто кто-то прошёлся сверху косой.

— Хрена се, — тихо сказал Карась. — Соколов. Это что?

— Погоди, капитан. На месте разберёмся, — ответил я, хотя и сам, если честно, прибалдел.

Гребцы вывели лодку носом к берегу, Копыто с Пахомовым первыми перевалились через борт в воду и подтянули её вплотную. Остальные вылезли посуху.

Пахомов растворился в темноте. Минуты через две вернулся.

— Чисто. Выходим.

Копыто с Данилкой затащили плоскодонку в заросли, забросали прошлогодней трухой. Ефрейтор постоял, посмотрел по сторонам, потом подобрал обломок доски и воткнул его в землю, шагах в трёх правее.

— Метка, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Ночью тут всё одинаковое. Не найдём лодку — возвращаться будем вплавь.

Едва отошли от воды, Мишка тихонько позвал Пахомова.

— Товарищ старший сержант. Место точно наше?