Немец, кстати, двигался нормально. Не упирался, не спотыкался нарочно, под ноги смотрел. Наверное, понимал, что сейчас лучше не сопротивляться.

Плиту, возле которой убили Данилку, обошли стороной. Копыто на неё даже не посмотрел. Остановились шагов через десять у очередной кучи строительного хлама. Начинался самый сложный отрезок пути.

В то же мгновение со стороны насыпи началось то, ради чего Пахомов и Карась рискнули жизнью. А они, чего уж скрывать, рискнули.

Сначала раздался треск. Смачный, громкий — кто-то ломился через сухой тростник, не разбирая дороги. Так шумит человек, которому плевать, слышат его или нет. Или тот, кто очень хочет, чтобы его услышали.

Следом от ворот закричали немцы. Они, естественно, среагировали на шум. По территории заметались фонари. Только теперь они двигались не к пожару, а от него — к северной окраине, к насыпи.

Хлопнул выстрел. Второй. Потом заработал пулемёт, короткими очередями, в белый свет.

Я мысленно перекрестился. Только бы Мишка и Пахомов не пострадали. Они сейчас нарочно перетягивают все внимание на себя, дают нам спокойно уйти.

— Идём, — шепнул я. — Быстро. Пока фрицы заняты.

Мы снова рванули вперёд. Прошли вдоль длинного цеха, того самого, где половину крыши снесло взрывом. Стена у него глухая, кирпичная, метров на семьдесят, и стояла она ровно между нами и пожаром. Вдоль неё тянулась сплошная полоса тени.

Метров через триста Светлов поднял кулак. Мы замерли.

Тень укрывала нас на сто баллов, но в нашу сторону кто-то двигался. Его комсомолец и заметил.

Шагах в тридцати от укрытия, по освещённому, протопали двое. Без оружия, с вёдрами. Видимо, еще тыловые. Пока остальные фрицы пытались догнать врага, эти упорно продолжали тушить пожар.

Я стоял и почти не дышал. При этом, на всякий случай, ткнул финкой пленному фрицу под ребра. Он скосил глаза вниз, потом посмотрел мне в лицо. Выражение моей физиономии было весьма говорящее — дернешься или пикнешь, тебе хана.

К счастью, «пожарные» не заметили чужого присутствия. Когда человек полчаса пялится на огонь, темнота для него превращается в сплошную чёрную стену.

Мы дождались, пока немцы уйдут на приличное расстояние и скроются за руинами, только потом снова двинулись вперед.

Спустились вдоль пакгауза, обошли его с торца. Того самого, где Мишка загремел жестью. Тело часового, которого я убил, уже исчезло. Значит, реально нашли. Ну и черт с ним.

От пакгауза до воды оставалось всего ничего.

Стенка открылась внезапно. Только что были развалины — и вот уже она.

Причальная стенка — штука простая. Бетонный обрыв берега, метра три высотой. Сверху ровная площадка с кнехтами и палами, снизу чёрная вода. Между ними ничего, гладкая отвесная плита. К такой стенке баржа притирается бортом, и груз идёт прямо с палубы на площадку. Чтобы человеку попасть с площадки к воде, ставят сходни. Деревянный настил на стойках, спущенный от кромки вниз.

Вот вторые сходни от угла нам и нужны. Под ними что-то темнело.

Со стороны насыпи снова раздалась стрельба. Звуки сдвинулись дальше, севернее. Мишка и Пахомов уводят фрицев. А значит, все, кто представляет для нас опасность, догоняют наших товарищей и сосредоточены на северной стороне.

До сходней оставалось метров сорок. Но это были самые поганые сорок метров. Проскочить их надо по открытому пространству, при полном освещении. Обойти никак, спрятаться не за чем. Здесь только бегом и только рассчитывая на удачу.

— Жди здесь, — велел я Копыту. — Немец на тебе. Мы идем первыми, потом вернусь за вами.

Ефрейтор молча кивнул, устроил на землю Данилку, прислонив спиной к бетонной перегородке, принял у меня фрица.

Светлов наблюдал за нашими манипуляциями без комментариев. Как только я обернулся и подал ему знак, сразу рванул вперед. Перемещался он всё так же — быстро, низко, ни одного лишнего движения. Комсомолец из комендатуры остался где-то там, на школьном дворе. Сейчас это был чертов профи.

Я пошел следом. Эти долбаные сорок метров ухитрился проскочить за секунду.

У кромки Митя лёг на бетон, перевалился через край и скатился вниз, на настил. Я повторил. Спустились до самой воды, залезли под сходни, в промежуток между настилом и стеной. Тесно, мокро, воняет тиной. Зато нас теперь не видно ни с площадки, ни с реки. Замерли, прислушиваясь.

Лодка была именно такая, как я рассчитывал. Метров шесть, борт высокий, нос тупой, четыре банки поперёк. Тяжёлая, надёжная, как сундук. Внутри вёсла, черпак и моток промасленной верёвки.

Честно говоря, стало даже как-то легче дышать. До последнего боялся, что ошибся сам и что немец соврал.

Аккуратно стянули брезент, свернули, сунули под настил.

Конец был заведён на рым — стальное кольцо, вмурованное прямо в бетон, у самой воды. Повезло. Иначе пришлось бы карабкаться обратно на площадку, чтобы отвязать лодку, а это минут пять на самом виду.

Светлов с сомнением посмотрел на разбухший от влаги узел, вытащил нож, глянул вопросительно.

— Нет, — качнул я головой. — Резать нельзя. Веревка нам понадобится.

В итоге возились минуты две, но с узлом все-таки разобрались. Лодку стянули вдоль стенки. Потихоньку, придерживая, чтоб не грохнула бортом о бетон.

Внезапно наверху раздался топот.

Я вжался под сходни, задрал голову. Двое. Дошли до края, остановились ровно над нами.

Говорили между собой тихо, но суть их беседы была предельно ясна. Пока остальные гнались за неизвестным врагом, устроившим пожар, этих двоих отправили караулить причал. Все-таки среди фрицев нашелся один сообразительный, кто допустил, что слишком активный процесс на северной стороне может отвлекать от южной.

Светлов посмотрел на меня. В глазах комсомольца читался вопрос, и он был предельно простой — выскакиваем? Я мотнул головой. В открытую нельзя. Будет шум, а шума нам на сегодня хватило с лихвой. Показал два пальца. Ткнул себе в грудь, потом влево. Мите — вправо.

Первый немец шагнул на сходни.

Настил над нами шёл под уклон, вниз, к воде. Значит, тот, что спускается, через два-три шага пропадет из виду того, кто остался наверху. Еще один плюс в нашу пользу — наверху пожар, внизу чёрная яма. Второй фриц сейчас смотрит в темноту и не видит там ничего.

Я замер. Ждал.

Когда сапог фрица коснулся нижней ступени, поднялся. Он даже не понял, что происходит. Из темноты появилось что-то большое, поймало за шинель и утащило под настил. Дальше было некрасиво. Но по-другому в подобных ситуациях и не бывает. Приложил немца затылком о стойку, зажал рот, полоснул по горлу ножом. Он успел дёрнуть ногой и стукнуть каблуком о доску.

Один раз. Негромко. Но и этого хватило.

Второй фашист, который остался наверху, окликнул друга по имени. Никто, ясное дело, не ответил. Он окликнул ещё раз, потом снял автомат с плеча и шагнул на сходни.

Спускался осторожно. Медленно, по одной ступени, ствол держал вперёд, голову опустил — пытался разглядеть, что там внизу, в темноте.

Правильно делал. Только смотрел не туда.

Светлов был не под настилом, а сбоку, у стойки. Когда фриц оказался на середине лестницы, Митя просто протянул руку между досками и рванул его за щиколотку на себя.

Ноги у немца ушли вперёд, он всей спиной приложился о ступени и поехал вниз. Почти сразу фриц оказался в воде, не без Митиной, конечно, помощи. Плюхнуло знатно. Я аж поморщился.

Светлов соскользнул следом, ухватил врага за шею, притопил и держал почти две минуты. Чтобы наверняка. Потом затолкал под настил, в темноту, и вылез обратно.

Всё это комсомолец проделал, стоя по грудь в воде. А на дворе, между прочим, март месяц. Но он даже не поморщился.

Грузились молча. Данилку уложили на дно между банками. Немца сунули туда же, лицом вниз. Расселись сами. Лодка приняла всех и даже не осела толком. Хорошая посудина.

Я оттолкнулся веслом. Течение подхватило сразу.

Первые сто метров шли вдоль стенки. Гребли мы с Копытом, Светлов вычерпывал воду.