Товарищ Гнида набрал воздуха в грудь, приготовился к продолжению своей пламенной речи. То есть начал он с малого. Разогревался.

— Второе, — безымянный палец загнулся вслед за мизинцем. — При проведении мероприятия погиб красноармеец Гуров из разведроты дивизии. Объяснительных ни от вас, ни от капитана Карасева не поступало. Без них командир разведроты не может подать донесение о потерях.

Тут крыть было нечем. Он прав. Но с другой стороны, мы так-то вернулись в комендатуру полчаса назад. И в первую очередь меня беспокоило Мишкино состояние.

— Третье. — Майор сделал паузу. Красивую такую, отрепетированную. — Сегодня ночью, между двумя и тремя часами, на западном берегу, севернее Штеттина, произошло возгорание объекта. Зарево наблюдали посты ВНОС, наблюдатели артиллерийских полков и, до кучи, весь передний край. Донесения ушли в штаб дивизии, оттуда в армию. Товарищ командир дивизии сегодня утром потребовал объяснений, что горело в полосе его наблюдения.

Ласточкин посмотрел на меня очень внимательно.

— И знаете, что самое интересное, товарищ старший лейтенант? В том же самом направлении через боевые порядки дивизии на ту сторону ушла оперативная группа Управления контрразведки фронта. С моими, между прочим, разведчиками.

Я мысленно усмехнулся. Ну да. «Своими» они для майора стали ровно в тот момент, когда один из них погиб. До этого были дивизионные, из разведроты, к отделу контрразведки отношения не имеющие. А тут — отличный повод, чтобы дрюкнуть нас с Карасевым. Теперь-то, конечно, свои.

Ласточкин выдержал ещё одну паузу, а потом по-доброму, по-отечески, спросил:

— Так что горело, товарищ старший лейтенант?

Забавная ситуация. По идее я должен ответить правду. Вот только эта правда звучала так: немецкий тыловик со страху пальнул в темноту, пуля дала рикошет от трубы, искра ушла в разлитый мазут, дальше загорелось само.

Всё честно, от первого до последнего слова. Только проверить это невозможно в принципе. Даже при том, что у случившегося было пять свидетелей. Немца в расчет не берем, а Данилка уже ничего сказать не сможет. И это при том, что наша вылазка должна была пройти максимально тихо. Никакие пожары не предусматривались.

— Завод синтетического горючего, — ответил я. — Горел он, товарищ майор.

— Прекрасно. — Ласточкин кивнул. — И кто его поджёг?

— Немцы.

Майор поднял брови. Медленно так, с удовольствием от собственной театральщины.

— Немцы?

— Так точно. Открыли беспорядочный огонь по своей же территории. Один из выстрелов дал рикошет. На заводе горючего, товарищ майор, это чревато последствиями.

— Понятно. — Ласточкин помолчал, разглядывая меня, как вошь на собаке. — То есть группа контрразведки фронта ушла за реку, а немцы взяли и сами сожгли свой комбинат. Совершенно случайно.

— Именно так.

— Красивая история.

— Зато правдивая.

— Не сомневаюсь, товарищ старший лейтенант. Ни секунды не сомневаюсь. — Он снова подошел к подоконнику, взял тот самый лист, тряхнул им в мою сторону. — Только вот незадача. Я получил запрос из штаба дивизии с требованием пояснить, что произошло на противоположном берегу. Уже с рассветом он был у меня. Так что вам свою историю придется изложить письменно. И там уже пусть разбираются, насколько она правдивая.

Вот теперь все встало на свои места. Ласточкин явился не столько из-за пленного, сколько озвучить требование о письменном отчете. Чтобы в нужный момент точно так же тряхнуть очередной бумажкой и спросить: а что это вы, товарищ Соколов, устроили на территории противника без санкции на диверсионные действия?

Причем санкции у нас, между прочим, реально не было. Вадис разрешил разведывательный выход. А мы вернулись на несколько часов позже, с одним трупом, одним пленным и сожжённым заводом. Формально — превышение по всем пунктам.

— Напишу, — ответил я.

— Вот и славно. — Ласточкин двинулся к двери. У порога остановился, как всегда. Любит он вот эти драматические моменты. — Напомню, задержанный в течение часа должен быть в подвале. Если через час его там не увижу, буду вынужден отразить это отдельно.

Дверь за майором закрылась тихонечко и очень аккуратно.

Я постоял, посчитал до десяти. Гнида. Самая настоящая. Но сейчас он прав, и к его словам не подкопаешься. Но тут мы снова упираемся в одну важную деталь. Фрица Ласточкину отдавать нельзя. Этого тем более. Сначала мне необходимо изучить журнал, а потом поговорить с немцем, допросить его. И тут в пять минут не уложишься, как было с предыдущим фашистом.

В коридоре послышались шаги. Через мгновение в дверь протиснулся Зотов. В одной руке он держал ведро с водой, в котором плавал ковшик, в другой — полотенце.

Умывался я прямо посреди кабинета, лейтенант поливал из ковшика. Вода моментально стала чёрной. Оттёр рожу, шею, руки до локтей. Стало значительно легче. Лёня метнулся к ящику, притащил мне мою форму. Гимнастёрка и правда оказалась чистой и чуть тёплой, от неё пахло печкой. Натянул одежду, застегнулся, приладил ремень, влез в сапоги.

Впервые за десять часов почувствовал себя старшим лейтенантом Соколовым, а не человеком без имени и звания.

Только закончил переодевание, в кабинете нарисовался Светлов. Он исчез сразу, как только мы въехали в комендатуру. Формально отправился привести себя в порядок. Чем на самом деле занимался почти час, черт его знает. Спросить не спросишь, а гадать бесполезно.

По крайней мере вернулся он переодетый, сухой, физиономия свежая.

— Товарищ старший лейтенант! — бодро выдал комсомолец с порога. — Лейтенант Светлов готов к несению службы!

Я молча посмотрел на него, а потом сообразил. Ну, да. В кабинете находится еще Зотов. В большей мере спектакль для него. Значит, придется подыгрывать.

— Замечательно, лейтенант Светлов, — кивнул я Мите. — Товарищ майор Ласточкин требует сдать задержанного в подвал. В течение часа.

Комсомолец моргнул несколько раз, отчего вид у него стал максимально глупый. Хотя в реальности он быстро переваривал полученную информацию. И судя по усмешке, мелькнувшей во взгляде, переваривал успешно.

Светлов понял, зачем я это произнес вслух. При Зотове мы откровенно говорить не можем, но конкретно сейчас требуется вмешательство начальства, чтобы немца оставили нам. Очень быстрое вмешательство. Ни я, ни Карась за десять-пятнадцать минут с руководством не свяжемся, нам для этого надо снова просить Ласточкина. А уж тот точно что-нибудь придумает, чтобы потянуть время.

Но Светлов — другая история. У него сто процентов найдется выход из ситуации.

— А может, попросить кого-нибудь? — предложил Митя с самым честным видом на свете. — Ну, чтобы товарищу майору сверху сказали. Так же можно?

— И кого ты попросишь? — не выдержал Зотов.

— У меня знакомый есть! Среди связистов! — обрадовался комсомолец. — Мы с ним вчера курили, хороший мужик. У него линия на Управление напрямую идёт. Товарищ старший лейтенант, разрешите сбегаю?

Зотов посмотрел на него так, как смотрят на человека, предложившего решить вопрос с Гитлером через сестру двоюродного дяди.

Я никак не стал комментировать высказывание Светлова, просто махнул рукой, мол, беги куда хочешь. Комсомолец тут же испарился за дверью.

Но перед тем как выйти, тихонько посоветовал мне заниматься делами, пленного пока никуда не вести. С допросом тоже не торопиться. Сказано это было, естественно, с комсомольской наивностью, как предположение, мол, вам, товарищ лейтенант, теперь, наверное, только с бумажками заниматься, пока вопрос решится. Но я суть уловил четко. Таким образом мне отдали конкретный приказ.

— Товарищ старший лейтенант, — осторожно сказал Зотов, как только мы остались вдвоем, — а товарищ лейтенант Светлов, он… — Лёня помялся, подбирая слова. — Он вообще… ну… нормальный?

— Вообще да, — усмехнулся я. — Однако иногда производит впечатление совершенно противоположное.

— А его к нам надолго прикрепили? — снова поинтересовался Зотов, потом с надеждой добавил: — Просто… Это же временно?