С другой стороны, он участник вылазки и свидетель гибели Гурова. Бюрократия есть бюрократия. Не написать — значит привлечь к себе внимание, а этого Мите хочется ещё меньше.

— Пойду, товарищ старший лейтенант, — бодро отозвался комсомолец и поднялся с пола. — Как же без отчёта.

Через пять минут мы дружно устроились за немецкими школьными партами.

Парты оказались рассчитаны на подростков лет двенадцати. Колени не влезали, приходилось сидеть боком, вывернувшись. Со стороны, я думаю, зрелище было великолепное. Три офицера контрразведки фронта корпят над бумагами, скрючившись за детскими партами, в комнате с ободранной картой Германии на стене.

Светлов сел отдельно, в стороне, у окна. Тоже боком, тоже вывернувшись.

Отчёт — вещь тонкая. В прошлой жизни я их писал сотнями. Рапорты, справки, объяснительные, постановления. И вынес одну простую истину: любой документ читают не для того, чтобы понять, что произошло. Его читают, чтобы найти, к чему прицепиться. Значит, писать надо так, чтобы цепляться было не за что.

Первое правило — не врать. Совсем, ни в одной букве. Враньё в бумаге живёт вечно и всплывает в самый неудобный момент. Второе правило — не рассказывать больше, чем спросили. Вся работа делается на стыке этих двух правил.

Я взял чистый лист и начал.

Дата, время выхода, состав группы. Основание — устное распоряжение начальника Управления контрразведки фронта, переданное по линии связи в присутствии начальника отдела контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии майора Ласточкина.

Вот это я вписал с особым удовольствием. Пусть в бумаге, которую он сам же и потребовал, стоит его фамилия. Как свидетеля того, что санкция была.

Дальше маршрут, время переправы, выход к объекту. Всё честно, с километрами и часами.

Задача — установление местонахождения имущества, отгруженного с окружного склада медицинского оборудования в Штаргарде в феврале сего года. Формулировка сухая, скучная и абсолютно точная.

Про содержимое пакгауза — ни слова. Ни свинца, ни кабельных барабанов, ни длинных узких ящиков с трафаретами.

Написал: в помещении обнаружено складированное имущество, соответствующее по объёму данным ведомости. Чистая правда. И ровно ничего сверх.

Обстоятельства пожара расписал подробно. Даже слишком подробно, на треть страницы.

Часовые, обнаружившие группу. Отход по канаве. Прибытие тыловых военнослужащих противника со стороны ворот. Ведение ими беспорядочного огня. Рикошет от металлической конструкции. Воспламенение горюче-смазочных материалов на грунте.

И отдельным абзацем: личным составом группы огонь не открывался ни разу, в том числе при столкновении с охраной, ввиду категорического запрета старшего группы по причине пожароопасности объекта.

Тоже правда. Причём проверяемая — Пахомов подтвердит кому угодно.

Про Гурова написал коротко. Пулевое ранение в грудь при беспорядочном обстреле со стороны противника, смерть наступила мгновенно, тело вынесено и доставлено в расположение.

Перечитал.

Хорошо получилось.

Тот, кто это прочтёт, узнает, что группа работала с санкции, вела себя дисциплинированно, не сделала ни единого выстрела, потеряла бойца от чужого огня, но все равно вытащила. И не узнает ровным счётом ничего о том, зачем мы туда ходили.

Пленного фрица тоже указал. Должны же быть у нас заслуги, а не косяки.

Мишка наклонился ко мне через проход между партами.

— Соколов, — сказал он шёпотом. — Ты про груз чего написал?

— Медицинское имущество согласно ведомости.

— А про то, что мы в щель видели?

— Ничего.

Карась хмыкнул. Тоже тихо.

— Гнилой ты человек, старлей.

— Есть такое.

Светлов у окна закончил раньше нас обоих. Сложил лист, положил на край парты и с самым исполнительным видом уставился в стену.

Я подошёл, забрал бумагу. Из чистого любопытства прочел. Митя, что показательно, не возражал и даже наблюдал за мной с затаенной насмешкой во взгляде.

Полстраницы. Ровный почерк, ни единой помарки.

Лейтенант Светлов включён в состав группы, следовал в середине боевого порядка, на объекте находился при старшем группы, при обнаружении противника действовал согласно указаниям капитана Карасева.

И всё. Ни капельки вранья, но и ни одного факта.

Я, признаться, позавидовал. У меня на такую бумагу ушло две страницы, а комсомолец уложился в двенадцать строк.

Как только все отчеты были готовы Светлов изъявил желание отнести их Ласточкину. Думаю, майор с самого начала сильно лейтенанту не понравился, и Митю просто прикалывало лишний раз помаячить перед товарищем Гнидой, чтобы побольше испортить тому настроение. Уверен, Ласточкин уже выяснил — прежде, чем его пригласили к телефону, у связистов отирался именно лейтенант Светлов. Майор конечно тот еще кретин, но только наполовину. Вторая половина у него неплохо соображает. Связать получение звездюлей с комсомольцем он в состоянии.

Я посмотрел Светлову вслед. Хитрый зараза. Понес наши отчеты, значит спокойно прочтет по дороге их содержание. Будет знать каждое слово, что сказали, а о чем умолчали. Впрочем, что находится в пакгаузе комсомолец своими глазами не видел, а это уже хорошо.

Как только лейтенант удалился, мы с Карасем отправились к немцу. Вообще, я хотел сначала проверить журнал, а потом вести допрос. Но Мишка меня переубедил.

— Все что надо знать, ты уже и так знаешь, — Заявил он уверенно, — А фрица у нас в любой момент могут отобрать.

В принципе довод капитана был вполне разумный, я с ним согласился.

Потом, правда, Карась усомнился, не обидится ли Светлов, что мы отправились беседовать с пленным без него, на что у меня нашлось резонное возражение. Оперативная работа — это я. Светлов — связь. Так что никаких обид быть не может. У каждого своя роль.

Мишка посмотрел на меня, кивнул и двинул к комнате, где остался фриц. Самое интересное, капитан прекрасно понял, зачем явился Митя, почему он снова в нашей группе, но никаких вопросов мне так и не задал. Типа, а какая у меня теперь задача? А что комсомолец хочет? А зачем его прислали? Видимо, мы с Карасевым столько дерьма навидались, так часто друг друга прикрывали, что он безоговорочно верит мне, а я ему. Капитан решил для себя так: сочту нужным —расскажу. Если молчу, значит так сейчас надо.

Немец сидел на полу, привалившись к стене. За то время, что он тут провёл, ничего в нём не изменилось. Всё так же спокоен, всё так же молчалив.

Только теперь я мог рассмотреть его при свете.

Лет тридцати пяти. Форма без знаков различия, но сидит ровно, по фигуре — то есть подгоняли. Сапоги хорошие, чищеные ещё вчера.

Дальше интереснее. Ногти целые. Ни одного обломанного, заусенцев нет, ссадин тоже. У человека, который месяц торчит в охране на открытом причале, руки выглядят иначе.

На боковой стороне среднего пальца правой руки — тёмное пятно. Въевшееся, застарелое, из тех, что не отмываются неделями. Такое бывает у одной категории граждан. У тех, кто много и постоянно пишет.

Кожа на лице бледная, не обветренная. На переносице две вмятинки. Небольшие, но характерные. Такие остаются, когда человек носит очки. Очков при нём не было.

Что имеем по итогу. Пленный работал в помещении, в большей мере с бумагами. Оружие в руках держал последние недели, до этого с большой долей вероятности только занимался писаниной и учетом. У пакгауза стоял не потому что солдат. Думаю, у немцев проблемы с людьми, вполне понятные. Люди сокращаются, в буквальном смысле слова.

Наш фриц — канцелярист, который занимается приемкой и отправкой грузов, но его определили в пару со строевым воякой. Реального солдата я убил, этого мы захватили.

В общем-то, ситуация прямо отличная. Учетчик сейчас будет полезнее эссесовца. Через его руки мог пройти наш груз.

Мы с Мишкой уселись напротив. Я по-турецки, Карась приволок из кабинета пустой ящик. Капитан достал папиросы, закурил. Одну протянул немцу.

Тот взял. Молча, без благодарности и без удивления.