Связь связью, но ему категорически необходимо быть в курсе всего. Чтобы потом в Москве отчитаться о своей замечательной работе.

Комсомолец на самом деле тот ещё карьерист. Он всё делает по уму. В оперативную работу не лезет, выступает в роли «почтальона». Но при этом вроде как сотрудник четвёртого отдела. Хорошо пристроился. Жизнью рискует поменьше нашего, а звёздочки получает, думаю, почаще.

Погоны лейтенанта — это филькина грамота. На самом деле Митя, по моим прикидкам, не меньше капитана будет. Слишком часто у него проскальзывает недовольство, что какой-то старлей им понукает. Светлов хорошо его скрывает, но я нет-нет да вижу.

Тут вопрос не в том, что ему хочется не дать мне допросить немца. Он просто хочет, чтобы допрос случился в Управлении. Там он по-любому добьётся разрешения на этом допросе присутствовать.

Я помолчал. Изобразил раздумье. Потом поморщился, будто уступаю через силу.

— Ладно, — махнул рукой. — Ведите. Только глаз с него не спускать, врачу сами знаете что сказать. Тридцать минут вам, товарищи лейтенанты. Уложитесь в пятнадцать — вообще молодцы.

— Есть, — козырнули оба.

Митя, надо отдать ему должное, после моего «решения» грамотно отыграл положенную реакцию. Ни намёка на торжество. Просто исполнительный лейтенант, который не дал старшему по званию заниматься ерундой.

Эх, Светлов, Светлов… И даже не понимает, дурачок, что его сейчас банально развели. Он поверил, будто старлей Соколов рвался поговорить наедине с неопознанным. С важным. С тем, кто жёг документы у эшелона и молчит вторые сутки. А про приёмщика Вебера, которого уже допросили и из которого всё вытрясли, комсомолец даже не подумал.

Вот и замечательно.

Зотов отбросил конец верёвки со стойки, намотал на кулак. Вдвоём со Светловым немца спустили с борта, поставили на ноги. Он посмотрел на меня, потом на двух лейтенантов, обозначил движением бровей что-то вроде понимания и пошёл, куда велели. Спокойно пошёл, без сопротивления. Молчун молчуном, а за родную конечность волнение имеется.

Я проводил их взглядом до самых сходней. Потом посмотрел на кабину.

Водитель наш тоже выбрался из машины, возился у переднего колеса, что-то там подкручивал.

— Отец, — окликнул я его. — Вон санитарные стоят. Сходи к их шофёрам, спроси про дорогу на Ландсберг. Где объехать можно, чего они сегодня видели. А то мы такими темпами дай бог только к вечеру на место доберёмся.

Ефрейтор поднял голову, обдумал сказанное, вытер руки о штаны.

— Дело говорите, товарищ старший лейтенант.

И ушёл, не торопясь, вразвалочку.

Я перелез через борт.

На самом деле у меня в запасе минут десять, не больше. Водила скоро вернётся, да и Светлов очень быстро сообразит, что я остался один на один с Куртом. Лейтенант тогда врача поторопит. Кроме того, я не доктор, конечно, но худо-бедно в травмах разбираюсь. У неопознанного фрица максимум вывих. Был бы перелом или что посерьёзнее, он бы не в партизана играл, а орал благим матом при каждом прыжке машины на колдобинах. Трясло нас знатно.

Курт поднял голову, едва я сел напротив. На его лице появилось облегчение. Крохотное, на долю секунды, но для меня заметное.

Он ждал этого разговора и одновременно боялся его больше всего на свете. Обер-фельдфебеля буквально разрывает от желания рассказать, что происходит. Не потому что он резко проникся любовью к Советскому Союзу и контрразведке. Просто неопознанный фриц напрягает его гораздо больше, чем всё остальное.

Сунул немцу папиросу, дал прикурить. Пальцы у Вебера дрожали. Не от холода.

— Вы его боитесь, — сказал я по-немецки без всяких предисловий.

Немец затянулся. Опустил глаза.

— Я не понимаю, о чём вы, господин старший лейтенант.

— Понимаете.

Курт молчал. Его мучили сомнения — не станет ли хуже, если он расскажет мне, что это за фриц такой особенный. Ну или второй вариант. Неопознанного он боялся слишком сильно.

Тревожный звоночек. Что же за человека мы хапнули возле эшелона, если бедного Курта того и гляди разорвёт между желанием выговориться и страхом. Ладно. Работаем дальше.

— Послушайте, обер-фельдфебель, мне правда очень не хочется тратить время и описывать вам сейчас, по каким признакам я понял, что вы до одури страшитесь человека, который сидит напротив вас в кузове. Поверьте, если у нас зашёл такой разговор, то это не предположение с моей стороны, а чёткая уверенность. В данном случае я беспокоюсь о вас. Этот пленный за двое суток не сказал нам ни слова. Большой вопрос, представляет ли он вообще хоть какую-то ценность. Пока единственный факт, позволяющий думать о нём как о стоящем активе, — его сопротивление во время схватки. А вы сотрудничаете. И ваша жизнь для нас гораздо дороже. Если второй пленный может угрожать вам, скажите. Мы решим этот вопрос. Не по дороге, это понятно. Но на месте — точно.

Курт смял только что прикуренную папиросу рукой, не обращая внимания, что тушит её о собственную ладонь. Уронил на пол.

— Он меня убьёт, — сказал фриц тихо. — Если поймёт, что я его узнал, он меня убьёт. И поверьте, верёвка его не остановит. А я не смогу это предотвратить. Не смог бы, даже если бы вы меня развязали.

Вебер поднял стянутые верёвкой кисти, посмотрел на них, будто вообще только сейчас понял, что не может свободно двигать конечностями. Потом безвольно опустил их на колени.

— Я знаю этого человека, — немец наконец поднял на меня глаза. — Знаю давно. Около двадцати лет в общей сложности. Мы никогда не были друзьями или приятелями, но… — Вебер удручённо покачал головой. — Господин старший лейтенант, вы не понимаете, кто он такой.

Я посмотрел на часы. Четыре минуты потрачены на рефлексию обер-фельдфебеля и страдания по поводу личности неопознанного фрица. Надо ускоряться.

— Так объясните, — мой голос звучал искренне и доверительно. — Объясните, как есть. Обещаю, мы всё решим.

И вот тут его прорвало. Курт заговорил. Быстро, глотая окончания. Мне пришлось всерьёз напрячься, чтобы не упустить ни слова.

— Раабе. Отто Раабе. Так его зовут. Магдебург, Ольвенштедтер штрассе. У его отца была скобяная лавка. Потом он уехал. Долго не появлялся, лет восемь или девять. Говорили — служит за границей, в торговле. Вернулся в тридцать седьмом, уже в военной форме.

Вебер замолчал.

— В какой? — спросил я, чтобы подтолкнуть его к дальнейшей откровенности.

— В чёрной. — Немец повёл плечом. — Тогда её ещё носили. В нашем городе жил часовщик. Хиршфельд. Наши дома стояли впритык друг к другу и имели общий двор. Старик, лет семидесяти. Чинил всё, что имеет механизмы, и половине улицы чинил бесплатно. За ними пришли ночью, в ноябре тридцать восьмого. Семью вывели, а он… Хиршфельд… Он остановился на пороге, вцепился в дверной косяк. Просто держался за него руками и не отпускал. Раабе стоял на ступенях и ждал. Минуту, полторы. Потом достал пистолет и застрелил часовщика прямо во дворе. Потом его жену и его двоих дочерей. Просто так. Потому что старый часовщик задержался на пороге и этим разозлил Раабе. Потом убрал пистолет и что-то сказал своим людям, и они засмеялись.

Курт посмотрел на меня.

— Я видел это из окна своего дома, господин старший лейтенант.

В общем-то история была вполне занимательная, но не имеющая отношения к делу. Вебер боится этого Раабе не только из-за убитого часовщика и чрезмерной жестокости. Тут есть что-то ещё.

Я молча изучал обер-фельдфебеля, ждал, когда он продолжит. Мысленно отсчитывал секунды до возвращения остальных.

— В том же году я ушёл работать на транспорт, — продолжил он. — И семь лет не видел Отто Раабе.

Курт сделал паузу, задержал дыхание, а потом выпалил:

— До второго марта этого года.

Стоп. Я тут же сделал «стойку», как охотничий пёс, почуявший след лисы.

— До второго марта? — переспросил на всякий случай. — То есть до того дня, когда Доктор приехал за грузом?

— Всё верно, — кивнул Вебер. — Отто вышел из машины, на которой приехал Доктор.