Елена Сергеевна сделала два шага в сторону кабины.

— Капитан Карасев… — то ли позвала, то ли просто подумала вслух.

Мишку мгновенно вынесло из кабины. Как пробку из шампанского.

— Елена Сергеевна! — Он с ходу подскочил к Скворцовой, а потом… обнял её здоровой рукой. Прямо сгрёб за плечо, притянул к груди. — Вы живы! Твою ж мать. Счастье-то какое.

Синеглазка аккуратно вывернулась из неуклюжих объятий капитана и громко рассмеялась.

— Знаете, Карасев, пожалуй, никто ещё такими словами не выражал радость от встречи со мной.

— Да потому что я очень рад, — Мишка буквально светился от счастья, такой улыбки никогда у него не видел, — вы расцвели, скажу честно. Такая красавица.

— Я четвёртые сутки не спала, капитан, — Синеглазка сделала вид, что смутилась, поправила выбившуюся прядь, ту самую, которая постоянно упрямо лезет из-под головного убора.

— Значит, не спите и пятые. Вам идёт!

Елена Сергеевна снова рассмеялась. А я понял, что сильно хочу сломать Мишке вторую руку. Ты погляди, как раздухарился. И главное — в отличие от меня, он с ней говорит совсем непринуждённо. Чушь, конечно, несёт какую-то, но ведь говорит. А я продолжаю просто стоять и пялиться.

— Что с вами, товарищ капитан? — Синеглазка кивнула на Мишкину конечность. Перевязи не было видно, капитан накинул бушлат сверху, но по пустому рукаву несложно догадаться.

— Да ерунда, Елена Сергеевна, вы не думайте…

— Что с рукой, товарищ капитан? — повторила она уже совсем другим, строго профессиональным тоном. Игривость моментально пропала.

Мишка тяжко вздохнул. Ему страсть как не хотелось выглядеть в глазах Скворцовой жалко.

— Ранили позавчера, — ответил я за него. — Навылет, мягкие ткани.

— Соколов! — хохотнул Карась, возвращаясь к образу весельчака. — Ты чего сдаёшь-то сразу? Ни допроса, ни очной ставки. Никакой выдержки у человека.

Елена Сергеевна покачала головой, поджала губы.

— Не бережёте вы себя, товарищи оперуполномоченные. Сначала один чуть руки не лишился, теперь второй.

— Ага, — осклабился Карась, — у нас с Соколовым соревнования.

— У вас с Соколовым… — эхом повторила Елена Сергеевна, затем повернулась ко мне, усмехнулась: — У вас с Соколовым дурь и мальчишеские повадки ещё не выветрились.

Карась понял, что внимание военврача снова вернулось ко мне. Его это расстроило. Сильно. Хотя виду он постарался не показать. Мишка всё понял ещё два года назад.

Он что-то буркнул про «рад был встрече» и полез обратно в кабину.

Мы с Синеглазкой снова остались вдвоём. Если не считать восхищённой физиономии Зотова, торчащей из кузова, и недоумевающего лица Светлова. Комсомолец захотел узнать причину задержки и тоже вылез из-за брезента.

— Соколов, — сказала Скворцова. — Вы уехали из Одессы, даже не попрощались.

Я промолчал. Потому что возразить было нечего.

Действительно, после того, что произошло с Гуревичем, когда диверсант пытался использовать Синеглазку как щит, мы больше не виделись. Те пару месяцев, что провёл в Одессе, старался держаться подальше от госпиталя. Причина простая — понятия не имел, чем всё закончится. Примет ли Москва мой отчёт, поверит ли. Так-то последствия смерти Ратцеля и гибели Борисова могли быть весьма плачевными.

А потом и вовсе покинул город. Молча, не попрощавшись. В некотором роде это была моя забота о Синеглазке. Жаль, что ей всего не объяснишь.

По-хорошему, сейчас бы надо сказать правду. Что рядом со мной опасно. Что чем дальше она от старшего лейтенанта Соколова, тем целее будет.

Открыл рот.

И произнёс совсем другое.

— Елена Сергеевна, номер полевой почты у вас какой?

Скворцова растерянно моргнула. Что-то в её лице дрогнуло, но она мгновенно взяла себя в руки. Просто сейчас, в марте сорок пятого, спросить у женщины-военврача номер полевой почты — это практически дать ей понять, что она мне не безразлична.

— Полевая почта пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть, — произнесла Елена Сергеевна ровно. — Литер «Б».

Я повторил про себя. Дважды.

— Запомнили?

— Запомнил.

— Проверим. — Синеглазка чуть склонила голову набок. — Помните, я вам однажды сказала: когда жизнь кладёт мужчину на лопатки, он готов пообещать многое. А стоит подняться — картина другая. Вы сейчас, смотрю, вполне на ногах. И всё равно спрашиваете.

Мы посмотрели друг на друга. Секунды три, не больше. Скворцова первая отвела взгляд. Поправила прядь.

— Вам ехать пора, товарищ старший лейтенант, — сказала она.

— Пора, — согласился я.

— Поезжайте. Была очень рада увидеть вас в добром здравии.

Елена Сергеевна развернулась и пошла обратно к палаткам. Быстро, не оглядываясь, тем самым шагом, каким ходят по двору медсанбата, — деловито, не глядя под ноги, потому что каждую доску тут уже выучила.

Я смотрел ей вслед и думал об одной поганой вещи.

Шестнадцатого апреля Первый Белорусский пойдёт на Зееловские высоты. Всё, что стоит сейчас на этом берегу, потащат туда. И медсанбаты тоже. И роты медусиления. Никто об этом ещё не знает. А я знаю. Боженька, если ты есть, пусть со Скворцовой всё будет хорошо. Пожалуйста.

— Старлей! — рявкнул Карась из кабины. — До вечера стоять будем?

— Иду.

Я ухватился за борт, перемахнул в кузов.

Зотов уже сидел на своём месте, Светлов пристроился напротив. Курт — справа, у кабины. Раабе — слева, конец верёвки на стойке. Вот она, моя реальность на сейчас.

Ефрейтор завёл мотор. Полуторка дёрнулась, тяжело выбралась из колеи и покатила со двора.

Ефрейтор вёл машину аккуратно, объезжая колеи, разбитые санитарными фургонами в кашу. Мимо проплыли палатки под сетями, штабеля с ящиками, часовой у ворот, который проводил нас равнодушным взглядом.

Синеглазки нигде не было видно. Она ушла.

Я устроился у левого борта, ближе к заднику. Отсюда просматривалась дорога и кусок мартовского, хмурого неба. Больше ничего. А мне сейчас именно это и требовалось. Смотреть в пустоту и ни о чём не думать.

На развилке за мостом ефрейтор ушёл вправо, как ему и посоветовали санитарные водилы. Мол, крюк небольшой, зато без колонн.

Дорога сразу изменилась.

Большак, по которому мы двигались до этого, был разбит, но укатан тысячами колёс. А тут началась колея между полями. Мёрзлые гребни, ямы под ледяной коркой, весенняя грязь по ступицу.

По сторонам потянулись фольварки.

Немецкое поместье — штука обстоятельная. Господский дом под черепицей, вокруг мощёный двор, по трём сторонам каменные службы: конюшня, коровник, амбар с воротами в два человеческих роста. Рядом кирпичная водокачка. Чуть в стороне, вдоль дороги, — ряд одинаковых домов на две семьи каждый, для батраков. Живая изгородь, подстриженная будто по линейке. Между постройками — бетонные дорожки, чтобы, не приведи господь, хозяйский сапог не ступил в грязь.

Строили на века, с расчётом, что так будет всегда. Оно, может, и было бы. Просто не стоило лезть к нам со своими завоевательскими амбициями.

Теперь всё стояло пустое. Ворота нараспашку, окна выбиты, во дворах ни скотины, ни птицы — угнали при эвакуации, вместе с людьми, инвентарём и всем, что можно погрузить на подводу. Только на одном фольварке под навесом сиротливо торчал новенький плуг. Его увезти не успели.

Между этими имениями дорога и вилась. Хозяйственная, наезженная подводами, сделанная для того, чтобы возить с поля во двор картофель и рожь. Для полуторки, гружённой бумагами и людьми, она подходила примерно никак.

— Держитесь, товарищи командиры! — крикнул ефрейтор в окошко. — Километров восемь такого добра, потом снова на большак выйдем!

Восемь километров. Ну и ладно. Всяко лучше, чем стоять в кювете и пропускать очередную колонну. Только вот трясти начало так, что зубы клацали. Мешки поехали, ящики закачались. Зотов вцепился в ближайший штабель и старался его удерживать с таким видом, будто там лежит не немецкая бухгалтерия, а государственное знамя.