Не резко. Не сильно. Ломать ничего не собирался — сломанное перестаёт болеть через час, оно просто немеет. Мне нужно было другое.

Медленно, спокойно, наращивая усилие, повёл его руку вниз и наружу. Ровно в ту сторону, в которую сустав вылетал.

Раабе выгнуло. Он захрипел сквозь стиснутые зубы, дёрнулся всем корпусом, попытался завалиться влево, чтобы уйти от захвата, — я не дал. Почти минуту держал его за ворот, чтобы он прочувствовал все эти прекрасные ощущения до конца, только потом отпустил.

Немец повалился набок. Он тяжело дышал, по виску стекла капля пота.

— Имя, — сказал я.

— Nein… — выдохнул Раабе.

— Хорошо.

Снова взял его за плечо. На этот раз он вскрикнул сразу. Коротко, придушенно, будто подавился звуком. Потом ещё раз.

Со стороны машины что-то громко крикнул Светлов. Ему тут же ответил Мишка. Мне было плевать на них обоих.

Держал фрица ровно столько, сколько нужно, чтобы дошло. Отпустил.

Раабе рухнул в грязь. Он уже не пытался выглядеть гордо и достойно. Его трясло. Не от страха. От боли — она в такие моменты идёт волнами, накатывает и отпускает, и вторая волна всегда хуже первой.

— Отто. Послушай меня внимательно… — Мой голос был совершенно спокойным, даже каким-то равнодушным.

Фишка в том, что ровно то же самое происходило у меня внутри. Спокойствие и равнодушие. Я не сторонник физических методов при допросе, но сейчас это был единственно верный способ. А значит, никакой рефлексии по данному поводу быть не может. Ломать Раабе надо не только морально, но и физически.

Мало кто знает, но ломаются именно такие. Сильные, молчаливые, терпеливые, со стальным стержнем внутри. Трус — он что, он как ивовая ветка. Его ломаешь, а он только гнётся. Работать с трусом, нытиком и ссыклом гораздо сложнее на самом деле. Он ужом извернётся, чтобы подстроиться под ситуацию. А потом ещё ухитрится выкрутиться.

Отто посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был мутный от боли.

— Я могу так долго, господин штурмбаннфюрер. Час. Два. Сутки, если понадобится. Ты всё это время будешь в сознании. Поверь, у меня много способов не позволить тебе отключиться. Ты очень захочешь сдохнуть. Я тебе не дам. Имя.

Раабе разлепил губы.

— Вы… всё равно… не успеете.

— Это не имя.

Я снова сжал его плечо, надавил ровно туда, куда надо надавить. Фриц заорал. По-настоящему, в голос, забился в грязи, попытался ударить меня ногой. Не попал.

Мои пальцы ещё сильнее выкрутили сустав. Немец натурально взвыл, а потом выплюнул:

— Хартман! Доктор Эрих Хартман!

Я отпустил. Раабе повалился набок, задышал часто и мелко. По лицу текло — не то пот, не то грязь, не слёзы.

Хартман, значит…

Чёрт. Самая распространённая фамилия в Германии. Здесь этих Хартманов примерно столько же, сколько у нас Ивановых. Можно перерыть все трофейные архивы и найти сорок человек, из которых ни один не окажется нужным. Тем более что учёный такого уровня почти наверняка значится в бумагах не под своей фамилией.

Но это уже мои заботы. Немец сказал правду — я видел по тому, как он выкрикнул имя. Так врать не получается, врут иначе.

Ладно. Хартман так Хартман.

— Дальше, — сказал я. — Куда везли оборудование? Конечная точка.

Раабе вдруг поднял голову и засмеялся. Истерично, с надрывом.

— Не успеете! Их уже вывозят! Всё вывозят!

Я встал на ноги, вытер ладонь о бушлат, будто испачкался.

— Кого вывозят, Отто?

Он стонал и дышал с присвистом. Фрицу явно было очень хреново. И ещё Раабе понимал, что я не блефую. Та боль, которую испытывает сейчас, — самое начало. Кроме того, немца ломало от осознания, что он реально ошибся. Не надо было трогать Вебера. И, пожалуй, осознание собственной ошибки било сильнее, чем мои манипуляции с плечом.

— Кого. Вывозят, — повторил я.

— Вам не достанется, — тихо сказал Раабе. — Ничего. Ни людей, ни машин, ни бумаг.

— Ты повторяешься, Отто. Кого вывозят? Или что?

Он молчал. Я снова опустился на одно колено, потянулся к его плечу.

— Не туда смотришь! — выдохнул немец, пытаясь отползти в сторону. — Ты ищешь склад. Ящики, накладные, вагоны. Там нет склада, русский. Ты думаешь, что груз едет к месту назначения и всё упирается в это? Мы уже месяц работаем. Груз ничего не решает.

Так. Стоп. Я убрал руку, завис, размышляя над сказанным.

Месяц.

Груз ушёл со Штеттина второго марта. Сегодня двадцать первое. Эшелон застрял в Ангермюнде.

А на объекте работают месяц.

Значит, объект существовал раньше груза. Его не готовили под то, что мы видели на заводе. Он уже работал, когда четыре партии только свозили в одну точку. Оборудование ехало на площадку, где всё остальное давно стоит и крутится.

— Что там? — спросил я.

Хотя, если честно, в глубине души знал ответ. Просто должен был его услышать от Раабе.

Фриц понял, что сказал лишнее. Заткнулся.

Пришлось снова взять его за плечо. Слегка, даже не выкручивая. Просто положил ладонь.

Его передёрнуло и начало трясти сильнее.

— Ты всё равно туда не доберёшься! — зашипел немец. — Туда надо спускаться. Спускаться, понимаешь? А спуск взорвут за час до вашего прихода, и всё останется внизу. Всё!

Я медленно поднялся на ноги. В голове закрутились шестерёнки.

Спускаться… Это не завод, не пакгауз, не эвакуированный институт. Скорее всего, штольня. Подземный объект. И строительное управление, чей штамп стоит на реквизиции рентгеновской аппаратуры, — это не снабженцы, это те, кто роет.

Я моргнул. Раз, второй, а потом чуть не выматерился в голос. Потому что именно в этот момент у меня случился флешбэк.

Ноябрь двадцать пятого. Я сижу в архиве третий час. Пытаюсь разобраться, что это за механизм, который так интересует реконструкторов. Я уже нащупал их след, но мне важно понять, чего они вообще хотят.

В документах не было написано, где фрицы начали разработки «Колокола». Упоминалось место, где якобы уже шла основная деятельность. Сейчас эта информация неактуальна, потому как из-за моего вмешательства Ратцель мёртв и все события сдвинулись. Но в две тысячи двадцать пятом меня зацепило одно слово. Вернее, географическое название. Оно попадалось три или четыре раза, в разных папках и совершенно по другим поводам.

В справке по подземному строительству ведомства Каммлера. В списке объектов, которые американцы вывезли до прихода наших. В перечне населённых пунктов, где работали трофейные команды союзников весной сорок пятого. И всегда мимоходом.

Я его тогда даже вслух попробовал прочитать. С первого раза не осилил — длинное, с двумя горбами посередине, язык сломаешь. Прочитал со второго и тут же выкинул из головы. Потому что мне нужно было разобраться с фашистским наследием, которое мотивирует реконструкторов, а не с немецкой географией.

Слово просто осталось лежать в башке. Как застарелая заноза, которая вроде бы не мешает.

— Кравинкель, — сказал я вслух.

Немец дёрнулся так, будто его ударило током.

Да ладно! Попал?

Я сделал шаг вперёд, наклонился, сгрёб фрица за шиворот и подтянул вверх, к своему лицу. Усмехнулся ему прямо в рожу.

— Ну вот мы всё и выяснили, Отто. Значит, Кравинкель? Там, в подземной штольне, вы работаете над механизмом, который собираетесь продать американцам в обмен на свои убогие жизни. Отлично.

Немец не отвечал. Смотрел мимо меня, куда-то в сторону изгороди, по крайней мере пытался. Учитывая, что наши лица были слишком близко друг к другу, ему для этого приходилось сильно косить глазами. При этом дышал он часто и мелко.

— Теперь слушай внимательно, — я с силой тряхнул фрица. — Мы приедем в Управление, и там ты всё это расскажешь. Под протокол. Я не буду обещать тебе возможность жить дальше. И более слабый вариант наказания тоже обещать не буду. Ты всё равно сдохнешь. Но сдохнуть можно по-разному, Отто. Если снова упрёшься, я обеспечу тебе долгие дни бесконечных мучений. Ты не боишься смерти. Бывает и такое. Но боли боятся все. Особенно такой боли, которая не затихает ни на минуту и каждый следующий раз становится острее предыдущей.