Во дворе школы, у ограды, сидели немцы. Не пленные — гражданские. Человек тридцать, в основном женщины и старики. Сидели молча, на узлах, и смотрели в одну точку. Их собрали сюда с окрестных улиц, потому что дома горели, а куда девать местных жителей — никто пока не придумал.

Мимо шел боец с ведром. Остановился, посмотрел на немцев. Потом поставил ведро на землю, вытащил из-за пазухи полбуханки, бережно завёрнутые в тряпицу. Разломил и сунул половину ближайшей старухе. Та не взяла. Он положил хлеб ей на колени и пошёл дальше.

Я наблюдал за этим со стороны и думал — вот она, Германия. Дошли до неё. А проблем меньше не стало. Они просто изменились. В большинстве своём местное население при появлении Красной армии в пляс не пускалось и с караваем нас не встречало. Для них мы захватчики. Зашибательская логика, конечно. Когда их Гансы к нам пришли — это значит норм. А мы теперь — плохие. Пресловутые двойные стандарты во всей красе.

Как только Карасев вырвался из лап военно-полевой медицины, вернулись обратно в свой «рабочий кабинет». Зотов бдил у дверей, между двумя помещениями. Сторожил и спасённые бумаги, и фрица.

Бумаг, кстати, получилось до хрена. Мы обнаружили их во втором и третьем вагонах. Десять мешков и штук двадцать деревянных ящиков. На первый взгляд ценность этих документов пока была неясна, но выглядела немного сомнительной. Делопроизводство, хозяйственная переписка, реестры, картотеки.

Чтобы транспортировать всю эту писанину от состава до комендатуры, пришлось через ротного просить из города полуторку и троих бойцов в помощь. Чему, ясное дело, армейские не обрадовались — самим нужны и машины, и люди. Но отказать не смогли. Дураков нет.

Остальные вагоны оказались пустыми. Вернее, не совсем, дерьма там было навалом — солома, порожняя тара, чьё-то брошенное барахло. Но ни одной бумажки. И это опять же выглядело немного странно. На кой чёрт Вадису понадобился весь этот хлам?

Единственное, что свидетельствовало о важности документов, — упорное желание немцев их сжечь.

То, что мы успели выхватить из огня, лежало отдельно. Собрали прямо там, у состава, в плащ-палатку Зотова — руками, вперемешку с золой и щебнем. Килограмма три, может, четыре. Обгорелые, грязные, местами рассыпающиеся в труху.

Десять мешков и двадцать ящиков — это работа на неделю для целого отдела. Но у нас нет ни недели, ни лишних рук. Поэтому надо вычленить самое главное. Вадис был уверен, что в эшелоне секретные бумажки. Их он и ждет. Список купленных ведер ему точно не нужен.

Уселись прямо на пол, возле добычи.

— Порядок такой, — сказал я. — Сначала разбираем мешки. Всё, что с грифом, — направо. Всё, что с датами после января, — прямо. До января — налево. Всё, что вообще не поймёшь, — ко мне. Остальное в кучу.

— А остальное — это что? — уточнил Зотов.

— Мусор, который вообще не представляет интереса, — пояснил я лейтенанту.

Минут через сорок стало понятно — мусором можно считать почти всё. Это не документы, а какая-то срань господня. Ведомости на выдачу продовольствия. Списки эвакуированных с Померанского побережья. Переписка полицай-президиума о нехватке угля. Требование заменить неисправную печатную машинку, три раза, с нарастающим раздражением. Реестр конфискованных велосипедов.

Карась в сердцах швырнул очередной лист в кучу.

— Соколов, я, конечно, товарища генерал-лейтенанта шибко уважаю, но вот конкретно сейчас понять не могу… Мы ради этого хлама лезли под пулемёт? Тут велосипеды! Мать их в душу! Восемьдесят четыре штуки. Сдохнуть можно с тоски.

Я Мишку вполне понимал. Сам чувствовал то же самое, только виду не подавал.

Работали ещё час. И только потом я понял, что ищу не то. Вернее, не так.

Отложил лист. Откинулся спиной к стене.

— Миша, — позвал Карася. — Помнишь, как они работали.

— Кто?

— Те двое у бочки. Первый рвал подряд, не глядя. Второй сортировал.

Карась медленно повернул голову, посмотрел на меня.

— Ну? — вид у него был хмурый и пока непонимающий.

— А теперь смотри, что из этого выходит. Первый уничтожал что-то незначительное, а второй выбирал важное. И это важное попало в огонь в последнюю очередь, значит, уцелело. На хрен мешки, давайте ковырять вот это.

Я подтянул к себе плащ-палатку и вытряхнул содержимое отдельной кучей.

Карась потянулся здоровой рукой, взял верхний лист. Повертел. Поднёс поближе к глазам, будто пытался увидеть, не спрятано ли что-то другое под буквами.

— Соколов, мой немецкий, может, не так хорош, но тут накладная на восемь бочек солидола. Ошибаться не могу. Фрицы что, дураки? Зачем прятать от нас солидол, который отправили хрен его знает когда и хрен его знает куда.

Я забрал у него лист, отложил его в сторону. Задумался.

Как же объяснить Карасю, чтобы он понял.

В прошлой жизни я восемь лет работал по особо тяжким, из них последние четыре — сплошь серийники. Сослуживцы за глаза говорили, что Волков сам наполовину такой же, иначе бы их не чуял.

Может, и правы были. Не знаю.

Но фокус там всегда один и тот же. Место преступления никогда не рассказывает про убийцу напрямую. Оно рассказывает про то, что убийца сделал специально. Прибрал, унёс, переложил, стёр. Всё остальное он оставляет как есть, потому что ему плевать.

И вот по этой границе — где ему плевать и где вдруг перестало быть плевать — человек и вылезает наружу целиком. То есть надо конкретно искать не те факты, которые остались, а те, которые исчезли.

— Смотри сюда, — я подтянул к себе стопку, которую разбирал последние полчаса. Взял листок, сунул Карасю под нос. — Опись имущества, подлежащего эвакуации. Февраль. Двенадцать позиций, все на месте, пронумерованы честно. А теперь глянь вниз, на итог. Общий вес — четыреста тридцать тонн.

— Ну и что? — Мишка поднял на меня взгляд.

— А то, что я сложил. Все двенадцать позиций дают триста шестьдесят.

Капитан нахмурился, повнимательнее вгляделся в документ.

— То есть, ты хочешь сказать, что пять десятков тон куда-то испарились?

— Именно, — я щелкнул пальцами в воздухе, — Опись переписывали набело. Позиции убрали, а итог перенесли из черновика, не пересчитав. Обычное писарское разгильдяйство. Дальше вот. — Теперь к Карасеву перекочевал один из уцелевших в огне листов. — Совсем другая бумага, другое ведомство. Реестр фактических отгрузок за тот же февраль. Шесть отправок, по каждой — вагоны, вес, получатель. Всё расписано полными словами. Кроме седьмой строчки. Там вместо получателя буква с цифрами. Ни города, ни ведомства. Только код.

— Может, обычное сокращение? — подал голос Зотов.

— Может, — согласился я. — Только по остальным шести никаких сокращений нет. И вес седьмой отгрузки — тадам! Ровно сорок четыре тонны.

Вытащил еще один документ, из стопки, которую успел отложить.

— А вот железнодорожная накладная. К ней положено четыре приложения, все перечислены на обороте. Первое, второе, третье — есть, я их нашёл. Четвёртое — спецификация груза с перечнем содержимого — отсутствует. И ещё в трёх местах то же самое. Три разные бумаги, три разных писаря. А упирается все будто бы в одно.

— Получается, фриц вычищал одну конкретную историю… — медленно проговорил Карась. — Прятал следы того, что увезли в феврале.

— Верно, — подтвердил я. — И знаешь, что самое смешное, он сам это озвучил. Когда я его брал, ляпнул что-то типа… поздно, месяц назад уехало. То есть мы имеем не секретный документы, Мишка, а секретный груз. Получатель зашифрован, спецификация уничтожена, упоминания вычищены из четырёх документов разом. Так не прячут боеприпасы или награбленное — награбленное вообще возят без описи. Так прячут то, о чём не должны знать не только русские, но и половина собственного ведомства.

— Так, ладно… Есть в твоих словах смысл, Соколов. Фриц подчищал одну позицию во всех документах. Согласен. Давай-ка ещё пошерстим то, что уцелело в бочке.

Карась снова полез копаться в обгоревших бумажках, а я вдруг задумался. Вспомнил чёртов «Колокол».