Освещение — две лампы под потолком, в проволочных сетках. Вентиляции никакой, воздух спёртый, стылый. Отопление тут, судя по всему, немцы не предусмотрели вообще: деньги в тепле не нуждаются.

Перед камерами стоял стол с настольной лампой и стул. За столом сидел начальник караула — невозмутимый старшина лет сорока. Рядом на стене висел рукомойник, под ним стояло ведро.

Забавно всё-таки устроена жизнь.

Немцы отгрохали это хранилище с расчётом, что тут будут лежать деньги. Толстые стены, стальная дверь, надёжность на века. А получилось помещение, идеально приспособленное для того, чтобы держать в нём людей. Не слышно ничего, не выберешься никуда, и охранять удобно — один вход.

Иногда жизнь устраивает такие шутки, что даже смешно.

Старшина дождался, пока мы подведём фрица, раскрыл журнал. Дальше пошёл обычный порядок. Обыск — быстрый, грамотный, по швам, по поясу, по каблукам. Разумеется, пусто.

Потом начкар отступил на шаг, молча оглядел немца с головы до ног. Так осматривают лошадь на базаре.

Сел за стол, обмакнул перо.

— Доставлен в пятнадцать двадцать, — проговорил он вслух, выводя строчку за строчкой. — Видимые телесные повреждения… правая рука не действует, висит. Кисть левой отёкшая, синюшная. Над левой бровью ссадина. Свежая. Одежда мокрая, в грязи.

Дописав, старшина поднял голову.

— Товарищ старший лейтенант. Повреждения при каких обстоятельствах получены?

— В пути следования, — чётко ответил я. — Убил второго задержанного, при пресечении был скручен, оказал сопротивление. Плечо у него травмировано ещё при задержании, двое суток назад, вправляли в медсанбате.

Старшина по-деловому кивнул, потом уточнил:

— А кисть?

— Кисть от верёвки. Вязали коротко, чтобы больше никого не убил.

— Ясно. Значит, так и запишем. С ваших слов.

Начкар снова застрочил в своём журнале.

Врач спустился минуты через три. Он, судя по всему, прикинул, сколько времени займёт оформление, и подгадал точно.

Поставил сумку на стол, кивнул старшине, посмотрел на фрица.

— Ну-с, голубчик. — Врач подошёл ближе, начал на скверном немецком, старательно выговаривая слова: — Вы… как себя… чувствуете?

— Он по-русски прекрасно общается, — сказал я.

— Вот и славно. — Эскулап заметно обрадовался. — А то мой немецкий оставляет желать лучшего. Как самочувствие?

Раабе разлепил губы, но ответить не смог. Только шевельнул ими беззвучно.

— Понятно, — кивнул доктор и покосился с осуждением. Почему-то именно на меня.

Ясно. Такой же преданный служитель Гиппократа, как и Скворцова. Та тоже всё время норовила спасти не только раненых красноармейцев, но и побитых фрицев.

Следом пошёл осмотр. Врач посветил немцу в один глаз, в другой. Прощупал шею, потом взял левую руку, надавил на ноготь большого пальца, подождал, отпустил.

Хмыкнул недовольно.

— Кисть освобождать надо было час назад.

И снова с претензией. Мол, покалечили бедному арестанту ещё и вторую руку своим усердием.

Расстегнул Раабе шинель, стянул её, добрался до правого плеча. Едва тронул сустав — немец дёрнулся всем телом и глухо застонал сквозь зубы.

— Тихо, тихо. — Врач ощупал плечо ещё раз, уже увереннее. — Вывих. Вправляли недавно?

— Сегодня утром, в медсанбате, — коротко ответил я.

— Ну вот, а теперь опять вышло. — Доктор выпрямился, вытер руки. — Головка кости из впадины наружу и вниз. Вправлю, дело недолгое. Плюс перетяжка на левой, обезвоживание, пульс сто двадцать с лишним. Ну и болевой шок, само собой.

— Жить будет? — подал голос Светлов.

Он впервые с момента моего импровизированного допроса сказал хоть что-то.

— Куда он денется. — Врач посмотрел на лейтенанта, потом на меня. С осуждением, естественно. Мы же ироды и садисты. — Товарищи командиры, вы его сегодня допрашивать собираетесь?

— Да, — ответил я за двоих.

— Не советую. — Эскулап покачал головой. — Он сейчас поплывший. На таком фоне человек соглашается со всем подряд и говорит что угодно, лишь бы отстали. Хотите протокол, которому грош цена, — ваше право, я вам не указ. Только завтра к утру от его рассказов будет больше толку.

Я посмотрел на Раабе.

Фриц стоял, привалившись плечом к дощатой перегородке, и снова глядел куда-то мимо. Глаза мутные, не фокусируются.

Чёрт. Медик прав. Такого можно спрашивать до вечера и получить в ответ что угодно, вплоть до признания в убийстве Кирова.

— Хорошо. — Я кивнул. — Приводите в порядок. Доложим товарищу генерал-лейтенанту, что вы думаете по этому поводу. Если он одобрит, допрос перенесём на утро. Товарищ старшина. — Я повернулся к начкару. — Обеспечьте этому задержанному отдельную камеру. Никого к нему не подпускать, кроме врача. Если кто-то будет им интересоваться — доложить капитану Карасеву. Немедленно.

— Понял, товарищ старший лейтенант, — кивнул старшина.

На этом все подготовительные мероприятия были закончены. Раабе завели в камеру, я подождал, пока врач сделает всё, что необходимо. Оставлять доктора наедине со столь резвым фрицем не решился. Мало ли. Не хватало нам ещё мёртвого врача. От Раабе можно ожидать чего угодно. Он вон так натурально изображал равнодушие к Веберу, что я поверил. Сейчас тоже может играть. Не совсем, конечно, ему и правда хреново. Но показывать, что чуть хуже, чем есть на самом деле, — почему нет?

Затем расписался в журнале. Поставил число, время, должность, фамилию. Светлов всё это время отирался рядом и молча наблюдал.

Только после этого мы с лейтенантом двинулись наверх.

На лестнице меня накрыло. Не совестью. Совести у меня по этому поводу не было и, честно говоря, не предвиделось. Всё, что я сделал у изгороди, сделал бы ещё раз не задумываясь. Накрыло другим. Простой констатацией факта.

Два часа назад майор Волков, который восемь лет ловил тех, кто причиняет людям боль, спокойно и методично причинял боль сам. Не в драке, не сгоряча, не защищаясь. Хладнокровно, дозированно, отмеряя ровно столько, сколько нужно для результата.

Самое поганое — у меня хорошо получилось. Ладно. Чёрт с ним. Всё это неважно. Сейчас надо разбираться с более важными вопросами.

Наверху, у самой лестницы, мы столкнулись с Карасём.

Мишка шёл нам навстречу, придерживая левую руку, и вид у капитана был кислый.

— Сдали? — спросил он сразу, с ходу.

— Сдали, — кивнул я. — Врач говорит, сегодня допрашивать бесполезно. Он поплывший, наговорит чего угодно.

— Ну эт не врачу решать, а товарищу генерал-лейтенанту. — Карась поморщился. — У нас всё равно другая забота нарисовалась. Вадис занят, совещание у него. Как освободится, вызовет. А пока велено писать.

— Что писать? — Светлов оживился и вылез вперёд.

Ну ясное дело, писанину комсомолец любит. А тут ещё такой интересный сюжет.

— Всё писать. — Мишка выразительно вздохнул. — Объяснительные по факту смерти задержанного. С каждого отдельно.

Ну да. А как иначе. Порядок при ЧП известный и совершенно правильный. Объяснительную пишет каждый участник, отдельно от остальных, чтобы потом сличить и посмотреть, где кто соврал. В прошлой жизни я такие бумаги и сам собирал, и сам писал — сотнями.

Капитан посмотрел на меня и добавил уже другим тоном:

— И знаешь, старлей, что самое весёлое? Сопроводительные у нас не совсем верные. Сам знаешь.

Твою мать. Совсем забыл про них. Из-за случившегося чёртовы бумажки совсем вылетели из головы.

— Отметка о передаче, — сказал я.

— Она самая. — Карась усмехнулся. — Помнишь, как мы на мосту стояли пятьдесят минут? Тогда это было просто неудобство. Постояли, позвонили, поехали дальше. А теперь у нас покойник. И покойник этот, если по бумаге, до сих пор числится за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии.

А вот это было не очень хорошо.

Одно дело — везти чужих задержанных без отметки. Формальность, крючкотворство, объяснились на посту, разобрались и поехали дальше. Совсем другое — когда один из этих чужих задержанных приехал в Ландсберг мёртвым. И товарищ Гнида получает законное право писать запрос: а что там, простите, случилось с арестованным, который у меня оформлен?