Я постарался скрыть удивление. Судя по тому, как начальник контрразведки 1-го Белорусского произнёс фамилию комсомольца, он его явно недолюбливает. И такое возможно только в одном случае — если Вадис понимает, что Митю прислали не просто так.

— Мы порознь писали, товарищ генерал-лейтенант, — вставил Мишка.

— Знаю, что порознь. Потому и говорю — диво дивное, а не отчёты. Начнём по порядку, — произнёс генерал. — Вы опоздали на несколько часов…

— Дорога, товарищ генерал-лейтенант, — вздохнул Карасев. — Колонны на юго-запад идут сплошняком. Плюс пятьдесят минут простояли на мосту. Заезжали в медсанбат, но он был по дороге…

— Читал. — Перебил его Вадис. — Однако так и не понял причины опоздания. Потому что её вы не указали. Дороги, колонны, медсанбат… — Генерал подался вперёд и со всей дури долбанул кулаком по столу. — Что за детский сад⁈ Надо было раньше выезжать! Надо было просчитать время, которое потратите на дорогу, из расчёта направления движения фронта. Вы же, капитан, когда, простите, по большому приспичет, до нужника добежите вовремя? Не так ли? А в Управление, получается, задержались почти на четыре часа!

Мишка опустил голову, сцепил зубы. Правильно. Сейчас главное не спорить.

Вадис выдохнул, откинулся на спинку кресла.

— Задержанный. — Он посмотрел на Карасева в упор. — Причина, по какой он прибыл сюда в виде трупа?

— Товарищ генерал-лейтенант, причина одна — моя безответственность и безалаберность, — хмуро ответил Мишка. — Вина полностью на мне. Я как командир группы и старший конвоя отвечал за сохранность груза, а также за доброе здравие пленных.

— Вот и славно, что вы это понимаете, капитан, — кивнул Вадис. Тут он даже голоса не повысил и кулаками по столу стучать не стал. Значит, Карась ответил правильно. — Некоторые в такой ситуации начинают объяснять, что оно как-то само получилось.

Мишка снова опустил голову, всем своим видом демонстрируя раскаяние.

Я сидел молча, хотя, чего уж скрывать, очень хотелось влезть. Потому что фактически виноват тут не Карасев. Виноват старший лейтенант Соколов, который слишком много о себе думал и слишком мало смотрел на второго фрица.

Только влезать сейчас нельзя. Карасев командир, он и несёт ответственность, мои душевные метания генералу совершенно неинтересны.

— Теперь самое «приятное». — Вадис провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть усталость. — Сопроводительные. Задержанные числятся за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии. Отметки о передаче нет.

— Распоряжение было устное, товарищ генерал-лейтенант, — подал голос Мишка. — Ваше.

— Моё. — Генерал кивнул. — И при устном распоряжении отметку вносить не обязательно. Я в курсе, капитан, не надо мне устав пересказывать. Только у нас теперь труп. И труп этот, если по документам, майора Ласточкина. Что означает такой поворот, знаете?

— Что запрос он имеет полное право написать, — ответил Карась.

— Уже написал. — Вадис постучал пальцем по листу. — Вот, лежит. Пришёл раньше, чем вы приехали.

Мы с Мишкой переглянулись. Ай да товарищ Гнида. Оперативно сработал, ничего не скажешь.

— Он вам за что-то мстит или у него служебное рвение? — поинтересовался генерал. — Старший лейтенант, ответьте вы. А то знаю я вашего командира. Сейчас начнёт мне по второму кругу рассказывать про свою вину вместо того, чтобы сказать как есть. Товарищеский дух — это хорошо, своих сдавать нельзя, поддерживаю. Но не в такой ситуации. Когда действия одного контрразведчика мешают работе других.

— Товарищ генерал-лейтенант… — начал было я, лихорадочно соображая, как лучше поступить.

Стучать даже на такую гниду, как Ласточкин, сильно не хотелось, но и выставлять его ответственным работником — увольте.

— Достаточно, — махнул рукой Вадис. — И вы туда же. Сам знаю, что мстит. И даже знаю, за что. Как вы понимаете, на своей земле мне каждая мелочь известна.

Вадис откинулся на спинку кресла, снова потёр ладонью лицо.

— Я работу дивизионных отделов вижу насквозь, товарищи оперуполномоченные. И майора Ласточкина тоже. Ему бы вместо запросов агентуру в полосе дивизии искать, там за последний месяц три радиста прошли, и ни одного он не взял. Зато бумаги пишет великолепно.

Александр Анатольевич усмехнулся, посмотрел на нас:

— Только легче вам от этого не станет. Потому что бумага есть. И она составлена правильно.

А вот это уже нехорошо. Одно дело, когда начальство не понимает ситуацию. Тогда её можно объяснить. И совсем другое, когда начальство понимает всё, включая мотивы товарища Гниды, но сделать ничего не может. Потому что формально не подкопаешься.

— Значит, так, — сказал Вадис. — Разбирательство по факту гибели задержанного я назначу. Проводить будет капитан Предыбайло, он у нас человек дотошный. Материалы через неделю положит мне на стол.

Мишка чуть заметно расправил плечи. Такое решение его вполне устраивало.

— А пока, чтобы вопросов не возникало ни у майора Ласточкина, ни у кого-то ещё. — Генерал придвинул к себе чистый лист. — Капитану Карасеву за необеспечение надлежащей охраны задержанных при конвоировании — выговор. С занесением.

— Есть выговор с занесением, — ровно отозвался Мишка.

Ни один мускул у него на физиономии не дрогнул. Для него это не первое взыскание. Потому и ходит до сих пор в капитанах при том, что наша группа даёт едва ли не лучшую результативность.

— Товарищ генерал-лейтенант. — Я всё-таки не выдержал. — Разрешите обратиться.

— Не разрешаю, — отрезал Вадис.

— Но…

— Соколов, вы меня за дурака держите? — Он даже не повысил голоса. — Я четыре объяснительные прочитал. Вас в кузове было трое! Трое офицеров СМЕРШ! Верёвку вязал Зотов, он про это честно написал, хотя мог бы и промолчать. Однако немца проворонили все, кто там находился. Вы не институтки из Смольного и даже не простая пехота. Вы контрразведчики. Если у трёх волкодавов на глазах один фриц другого убил, да ещё и привязанный к стойке фриц, с повреждённой рукой и плечом, — какие к чёртовой матери это волкодавы? Так что вина лежит на всех вас. Но отвечает командир, или, в данном случае, старший конвоя, потому что так устроена служба.

Вадис помолчал, потом продолжил:

— Я вашу парочку хорошо знаю. Уверен, вы сейчас хотели мне пояснить, что капитан Карасев — невинная овца, которая сидела в кабине и ничего не видела. Не получится. Если очень хочется взять чужое взыскание на себя — идите на гражданку и там благородствуйте. Тут не то место. Тут нужен результат.

Я прикрыл рот и заткнулся. Собственно говоря, генерал прав.

Вадис размашисто написал что-то на чистом листе, отложил перо. Потом посмотрел на Мишку.

— С плохим закончили, теперь давайте о хорошем. Для начала о вашей вылазке через реку.

Он поднялся, обошёл стол и остановился у карты. Ткнул пальцем куда-то севернее Штеттина, в западный берег.

— Вот. Комбинат синтетического горючего. Сегодня утром прошли данные от постов наблюдения и от авиаразведки. Горело всю ночь и полдня. Взрывы фиксировали до девяти утра.

Он повернулся к нам.

— Выгорело всё. Полностью. Рабочая часть, ёмкости, склады. И причал с пакгаузами — тоже.

Мы с Мишкой переглянулись.

Вот это была новость.

Я-то думал, сгорела середина комбината. То, что рвануло у нас за спиной. А причал стоял в стороне, метрах в трёхстах от эпицентра, и по всем раскладам должен был уцелеть.

Не уцелел.

Значит, огонь пошёл дальше по территории. Оно и понятно — там везде мазут, трубопроводы и земля, пропитанная горючим. Плюс в некоторых местах немцы по-любому успели заложить взрывчатку. Они же не думали, что у них случится пожар.

— Товарищ генерал-лейтенант, — уточнил я. — Пакгаузы точно?

— Точно. — Вадис вернулся к столу, сел. — Съёмка утренняя, всё видно как на ладони. На месте строений — пепелище. Причальная стенка стоит, а больше ничего.

Ох ты ж.

Я мысленно прикинул расклад.

Двадцать шесть тонн оборудования. То, что немцы не успели отправить второго марта, всё, что мы разглядывали в щель между досками. Плюс четыре ящика, которые Доктор лично забраковал и велел отставить в дальний угол. Всему этому пришёл трындец.