— Он почувствует, — спокойно возразила настоящая Аннет, изучая свои пальцы, будто впервые их видела. — Ты недооцениваешь драконов. И переоцениваешь пределы моей маски.

— Почувствует или нет, — процедил Павлов, — но он не должен успеть понять, что происходит. Пока рано. Слишком много поставлено на кон.

Девушка, полностью сформировавшись, подняла глаза — и в этом взгляде не было ни капли от кроткой Анюты, которая всегда слушалась родителей и побаивалась своего властного дядю. Только хищная и холодная расчетливость.

— Тогда, — тихо произнесла она, — пора действовать.

И в комнате снова повисла тишина, наполненная предчувствием надвигающейся катастрофы, которую они сами же и породили.

Аня Павлова

Поверил ли Кайл мне? Сомнение прожигало меня изнутри, стоило лишь вспомнить его взгляд — внимательный, чуть настороженный, словно он пытался одновременно и защитить меня, и удержать на расстоянии. И я не могла винить мужчину: слишком уж много скрывала, слишком многое в этой истории выглядело подозрительно. Да и как он вообще мог поверить человеку, который внезапно оказался рядом, будто упавший с неба фрагмент другой жизни?

И всё же, несмотря на страх, я упрямо цеплялась за надежду, что он понял: незнакомцу я бы не открылась так просто. А Кайл… мой муж… он должен был уловить разницу. Я не верила, что сделала всё правильно — наоборот, тревога обволакивала грудь липким холодом, — но отступать было поздно.

Эдгар тихо кашлянул, возвращая меня в реальность, и, махнув рукой, направился в сторону кухни. Я замешкалась лишь на секунду, после чего двинулась за ним, чувствуя, как по полу мягко шуршит подол моего платья.

Кухня встретила нас теплом и спокойствием, таким домашним, что от него на мгновение защемило сердце. Старик действовал с той спокойной размеренной уверенностью, которая появляется лишь у людей, всю жизнь проживших среди своих привычных ритуалов: он достал из буфета две аккуратные глиняные кружки, поставил на плиту пузатый чайник, чуть наклонив голову, будто слушая его зарождающееся журчание. Затем выбрал небольшой жестяной короб, высыпал в заварник щепотку душистых трав — аромат мгновенно расплылся по комнате, тёплый, травянистый и почти успокаивающий.

Пока чайник неспешно набирал силу, Эдгар поставил на стол тарелку с угощениями — небольшие печенья, сухофрукты, пара карамелек в блестящих обёртках, которые, казалось, хранились здесь «на всякий случай». Всё это он делал так естественно, так привычно, будто выполнял древний семейный ритуал.

Когда чайник наконец закипел, дворецкий уверенным движением залил травы, дал настою несколько секунд «подышать», после чего разлил его по кружкам. Одну из них он протянул мне, чуть кивнув, а другой ладонью мягко подтолкнул ко мне блюдце со сладостями.

— Не переживай, — сказал мужчина тем тоном, каким люди говорят что-то доброе, но знают, что их слова вряд ли помогут, — Кайл может выглядеть строгим и грозным, но он всегда добр с теми, кого считает своей семьёй.

Я выдохнула, пытаясь уловить в его голосе хоть крупицу надежды. Но тепла от этих слов я не ощутила — скорее лёгкое уколотое чувство, будто напоминание о том, что я вряд ли когда-нибудь стану частью этого маленького круга близких ему людей… этой узкой спаянной общности, куда чужаков не впускают, даже если те носят кольцо на безымянном пальце.

— Я… кое-что действительно важное скрыла от него, — слова давались тяжело, словно я вытаскивала их из-под грудной плиты. — И теперь он вряд ли сможет мне доверять.

Я подняла взгляд, ожидая увидеть укор, сомнение, что угодно — только не то, что встретило меня. На лице Эдгара появилась неожиданно тёплая, почти родственная улыбка, мягкая и понимающая, словно он давно ждал подобного признания.

— Наш мальчик очень умный, — произнёс он тихо, задумчиво, будто вспоминая Кайла ещё совсем молодым. — И если ты скрыла это не из злости… а я верю, что всё так и было… то рано или поздно он поймёт. И примет твою честность. Ты только не гони события и дай ему шанс.

Старик говорил так уверенно и спокойно, будто и сам когда-то стоял перед выбором — признаться или молчать, рисковать или держаться на расстоянии. В каждой ноте слышался опыт, тот, что появляется только после ошибок, которые пришлось пережить.

Мы проговорили ещё какое-то время, тёплые слова ложились поверх тревоги, чуть притупляя её. Я допила чай — удивительно вкусный, с мягким сладковатым послевкусием и лёгкой горчинкой, от которой в груди стало теплее. Эдгар слушал, вставлял короткие, но необходимые фразы, и мне вдруг стало чуть легче дышать.

А когда кружки опустели, старик поднялся и жестом предложил проводить меня. Мы шли по коридору медленно, так, будто каждый шаг оттягивал момент, когда я останусь одна со своими мыслями. У уже знакомой двери мне внезапно стало страшно, будто за порогом меня поджидала не комната, а пустота. Я вцепилась в ладонь Эдгара, словно ребёнок, который боится отпустить спасательный круг.

— Я должна быть с вами… — выдохнула почти шёпотом, и голос дрогнул, выдавая все спрятанные страхи.

Старик мягко сжал мои пальцы в ответ, словно пытаясь вернуть мне опору.

— Ты думаешь, я не замечу, если кто-то попытается покинуть дом? — тихо усмехнулся он, но в этой усмешке не было насмешки. Только уверенность. — Поверь, я хоть и нечасто появляюсь на глаза, но вижу всё.

Мужчина нежно провёл большой ладонью по моей, будто стараясь снять напряжение, и легонько подтолкнул меня к раскрытой двери.

— Спокойной ночи, деточка, — произнёс он с той заботой, которую не сыграть. — Всё образуется.

Я шагнула внутрь, и только закрыв за собой дверь, позволила себе выдохнуть так, будто до этого весь вечер держала воздух в лёгких.

Кайл Вилтроу

Дом встретил меня тем особенным полумраком, который бывает только поздним вечером: мягкие тени от настенных светильников, лёгкая тишина, будто стены сами затаили дыхание, прислушиваясь к моим шагам. Я едва успел закрыть за собой дверь, как из глубины коридора вышел Эдгар — не спеша, но так, будто уже давно стоял там и ждал именно меня.

Он внимательно посмотрел на меня, оценивая, не случилось ли чего-то непоправимого во дворце. Я только приподнял бровь — немой вопрос, в котором смешались и тревога, и ожидание, и необходимость убедиться, что всё под контролем. Старик едва заметно кивнул и перевёл взгляд вверх, на двери второго этажа. Всё спокойно.

Мне этого было достаточно.

Я тихо поднялся по лестнице, стараясь не шуметь, потому что внутри всё ещё звучали слова псевдокороля, тяжёлые и навязчивые, словно чужие пальцы, оставившие след на висках. Хотелось тишины — той самой густой, в которой мысли наконец складываются в что-то внятное.

Подойдя к двери смежной спальни, я немного задержал ладонь на ручке, давая себе пару секунд, чтобы отпустить остаточное напряжение. Потом толкнул дверь.

Комнату освещал только лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно занавешенное окно. Он мягко ложился на её профиль — спокойный и удивительно беззащитный. Анна спала глубоко, свернувшись на краю кровати, будто весь этот день не поколебал её, а лишь утомил.

Я остановился на пороге, позволяя себе несколько секунд просто смотреть.

Она дышала ровно, чуть улыбаясь во сне — так, словно ей снилось что-то тёплое и домашнее. Мягкая прядь волос упала девушке на щёку, и от этого её лицо казалось ещё более хрупким и более настоящим. Настолько настоящим, что в груди что-то невольно сжалось.

Странно… как легко можно забыть, сколько между нами вопросов, сколько тайн, сколько непроизнесённых слов, когда смотришь на неё вот так в этой хрупкой тишине. Я тихо прикрыл дверь за собой, делая шаг в комнату.

Только теперь, когда весь хаос дня начал оседать, я увидел то, чего прежде упрямо не замечал: она — не Аннет. Не по манере держаться, не по выражению глаз, не по тому, как в её движениях никогда не было той холодной выученной грации, что я так хорошо помнил у племянницы короля. Аня дышала и чувствовала иначе. Живая, теплая и такая настоящая.