— Сядь, — спокойно, но безапелляционно произнёс псевдокороль. Я поднял на него взгляд. — Это не слишком приятный процесс, — продолжил он уже почти заботливо, — и мне нужно, чтобы ты не рухнул в самый неподходящий момент.

В его тоне не было ни угрозы, ни насмешки — лишь сухой расчёт. Именно это и настораживало сильнее всего. Такая «внимательность» рождалась не из сочувствия и уж точно не из желания облегчить мне участь. Нет. Им просто нельзя было, чтобы ритуал прервался. Ни на секунду.

Я медленно подошёл к креслу и сел, чувствуя, как напряжение стягивает плечи. Где-то внутри дракон глухо ворочался, недовольный происходящим, но всё ещё скованный рамками этого мира и навязанными условиями игры.

Александр Павлов внимательно следил за каждым моим движением, словно проверяя, не передумаю ли я в последний момент. Аннет же стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и в её взгляде мелькнуло нечто похожее на предвкушение.

Они были уверены, что контролируют ситуацию. А я — что должен выдержать это до конца ради Ани. Даже если за это придётся заплатить куда большую цену, чем просто кровь.

Предавал ли я правителя? Вполне возможно. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так. Впрочем, я сильно сомневался, что правитель и Кайл не просчитали подобный исход заранее. Слишком уж многое сходилось, слишком очевидной была эта ловушка. Да и у меня имелся собственный план — сырой, рискованный, но единственно возможный. Для начала я должен был втянуть предателей в игру, заставить их поверить, что я покорился их воле, что действую так, как им удобно. А дальше… дальше всё решат мгновения.

Я удобно разместился в кресле, позволив себе внешне выглядеть спокойным и почти безразличным, но взгляд мой не отрывался от происходящего. Ко мне поднесли странный артефакт — массивный, холодно поблёскивающий, он напоминал шлем, лишённый изящества и созданный явно не для защиты. От него исходило неприятное давление, словно сама вещь была жива и уже тянулась к моему разуму.

Дракону я отдал приказ заранее. Короткий, жёсткий и не допускающий сомнений: если станет опасно — вытащить меня, не считаясь ни с чем. Пусть Павлов и Аннет думают, что мои умения здесь сведены к жалким остаткам и что этот мир надёжно сковал мою истинную сущность. Они ошибались. Я знал это так же отчётливо, как знал собственное дыхание.

А перед тем как артефакт коснулся меня, я ещё раз проверил доступ к силе. Не торопясь и осторожно, словно нащупывая пульс. И в ответ внутри тут же шевельнулось знакомое, древнее и опасное тепло. Дракон откликнулся мгновенно — без слов и колебаний. Моя истинная сущность была рядом: настороженная, собранная, готовая рвануться вперёд, стоит мне лишь позволить.

Я чуть глубже вдохнул и позволил уголкам губ дрогнуть в тени усмешки. Пусть считают, что я уже проиграл. Это будет их самой дорогой ошибкой.

Когда артефакт опустили мне на голову, холод металла оказался обманчивым — уже в следующий миг я понял, что это не просто шлем, а живая, голодная конструкция. Внутри что-то щёлкнуло почти ласково, и тонкие, едва различимые иглы пришли в движение. Они не вонзались резко — наоборот, проникали медленно и настойчиво, словно выбирая путь, обходя кость и скользя между мыслей. Я стиснул зубы, когда первая волна боли прошла по черепу, рассыпаясь горячими искрами и отдаваясь где-то глубоко, в самой сути сознания.

Каждая игла будто находила собственную точку, собственную клетку, и я ощущал это как вторжение, как если бы меня разбирали на части изнутри. Кровь пошла почти сразу — тёплая, живая, она отзывалась в висках гулом, и вместе с ней артефакт тянул нечто большее. Не просто физическую силу, не просто плоть — он вытягивал фрагменты меня самого: образы, ощущения, обрывки памяти, эмоциональные всплески. На мгновение перед глазами мелькнули крылья, пламя, небо, и я понял, что дракон рычит где-то в глубине, упираясь и не желая отдавать ни крупицы.

Боль стала фоном, постоянным и вязким, но именно тогда я услышал их голоса — будто сквозь толщу воды, и в то же время пугающе отчётливо.

— Видишь? Реакция стабильная, — проговорил Александр Павлов, и в его тоне прозвучало почти научное удовлетворение. — Артефакт принимает кровь без сопротивления. Значит, связь есть.

— Ещё бы, — отозвалась Аннет, и в её голосе скользнула тень раздражения. — Он добровольно сел в это кресло. Я говорила, чувства сыграют нам на руку. Даже такой, как он, не пойдёт против себя, когда на кону женщина.

— Помнится, это я ставил на любовь, ты выирала чувство долга. Но не суть дело. Главное, чтобы хватило объёма, — задумчиво продолжил Павлов. — Мне не нужен весь он, достаточно канала. Тонкого, но устойчивого. Через него мы найдём короля, где бы тот ни прятался.

Я слышал, как заговорщики переговаривались, словно обсуждали сломанный механизм, а не живое существо, и это злило куда сильнее самой боли. Иглы пульсировали в такт словам, реагировали на них, усиливая давление, и я чувствовал, как артефакт углубляется, закрепляется, словно пускает корни.

— А если дракон очнётся? — Аннет произнесла это тихо и почти настороженно.

— Не очнётся, — уверенно ответил псевдокороль. — Этот мир глушит его. Максимум — остаточные рефлексы. Нам хватит времени.

Я позволил дыханию сбиться, позволил телу дрогнуть, играя роль, которую они от меня ждали, но внутри собирался, удерживая дракона на грани. Он чувствовал, как меня рвут на части, и отвечал яростью, глухой и опасной, готовой вырваться наружу.

Артефакт жадно пил, иглы глубже впивались в плоть и сознание, но вместе с болью росло и понимание: они слишком уверены. Слишком спокойны. А значит, момент, когда всё пойдёт не по их плану, будет особенно болезненным — уже для них.

Следующий рывок оказался несоизмеримо сильнее предыдущих, и если до этого я ещё удерживал происходящее в рамках осознанного терпения, то теперь граница просто рассыпалась. Иглы углубились разом синхронно, будто артефакт наконец решил перестать осторожничать, и боль вспыхнула не точками, а сплошным ослепляющим полотном, накрывшим всё — тело, мысли, саму способность различать, где заканчиваюсь я и начинается он. Сознание качнулось, расползаясь, и я с ужасом понял, что больше не контролирую ни силу, ни дыхание, ни даже собственное тело, которое дёрнулось в кресле, подчиняясь чужой воле.

И именно в этот момент, когда мир начал сужаться до одной-единственной точки страдания, будто из небытия, сквозь треск в голове и звон в ушах, прорвался голос Александра Павлова — удивительно чёткий и почти торжествующий:

— Есть связь. Приготовь артефакт для перехода.

Он говорил что-то ещё, отдавал приказы, объяснял, торопился, но слова рассыпались, не доходя до смысла, потому что артефакт, словно откликнувшись на подтверждение успеха, резко усилил давление. Новая волна боли накрыла меня с головой, лишая последних опор, и реальность окончательно поплыла, превращаясь в хаотичную смесь света, тьмы и рвущихся изнутри ощущений, в которых я уже не был уверен, что сумею удержаться — или хотя бы остаться собой.

Пространство рванулось внезапно, без предупреждения, словно само мироздание больше не выдержало напряжения и решило треснуть по живому, и в тот же миг меня скрутило так, будто кто-то схватил за саму основу существования и резко дернул в разные стороны. Воздух исчез, тело выгнуло дугой, а внутренности словно попытались поменяться местами, потому что через меня, не спрашивая разрешения, прокладывали путь — грубый, насильственный, не предназначенный для живого существа.

Кажется, я закричал, хотя не был уверен, что этот звук вообще вышел наружу, потому что боль уже перестала быть физической и превратилась в нечто иное, куда более страшное: ощущение, что сквозь меня протягивают нить, связывая два мира напрямую, используя меня как инструмент, как живой якорь или мост, который можно безнаказанно жечь, лишь бы он выдержал. Эта нить пульсировала, дрожала, резала изнутри, и с каждым мгновением я все отчетливее чувствовал, как она проходит через разум, через кровь, через дракона, цепляясь за всё, что во мне было настоящим.