— Ишь ты какой! Такой мелкий, а уже мужская эта… как её, которая солёная и задаром…

— Солидарность? — предположил я.

— Ага… Она самая, соледарность, — с горечью покачала головой она. — Нельзя мужикам доверять, всё друг друга поддержать спешат.

— Так, а… сапоги салом-то мазать надо, — поспешил добавить я. — Иначе растрескаются, и воды нахватают. Да и подошва отвалиться может. Ты в них ещё год проходишь, если мазать, а так только до осени.

— Слыхал⁈ — удовлетворённая ответом Глафира повернулась к Сычу.

— Глашенька, да я же и не спорю.

Елена, всё это время стоявшая чуть позади, сдержанно поздоровалась:

— Доброго дня, Глафира.

Наступила короткая пауза.

Глафира была из тех, кто громче всех полоскал знахарку у колодца.

— И тебе не злого, — сказала она, чуть смутившись. И тут же, чтобы замять: — А ты вот скажи, сделай милость. Он говорит, что от бани хворь пристаёт. Правда это?

— Правда, если после бани на сквозняк выйти, — сказала Елена. — А если по-людски, так только польза.

— Во-от! — Глафира ткнула пальцем в Сыча. Затем повернулась к Николаю и Анатолию: — А вы чего молчите, будто воды в рот набрали.

— А мы что, мы да… — убедительно ответил Анатолий.

Николай не менее убедительно кивнул. Причём оба очень старательно сдерживали улыбки и гомерический хохот. Держались они стоически, и только по морщинкам в уголках глаз, да по многозначительным переглядкам можно было понять их истинное отношение к происходящему.

— Вот и правильно! — заявила Глафира и потопала в дом, оставив за собой толпу поверженных мужчин, и немного растерянную целительницу.

— Сыч, — прочистив горло, с максимальной тактичностью произнёс Анатолий, — а ты не поспешил ли с помолвкой? Она же тебя так скалкой насмерть забьёт за невымытую тарелку.

Сыч расплылся в довольной улыбке:

— Ничего-то вы не понимаете. Да я в общем-то годами о таком мечтал. Смотрел, как жёны других распекают, и, чего греха таить, завидовал. И они ведь, дурни, огрызались, краснели, а счастья своего не понимали. А я ведь годами возвращался в пустую хибару. А обо мне и позаботиться то некому было. Некому было пожурить за грязный пол да не начищенные сапоги. И ведь сам знаю как надо, да только не хотелось. Не было ради чего стараться. А вот теперь и меня Глашечка журит.

— Смотри, как бы она тебя коромыслом не зашибла, — Как бы между прочим, в своей манере произнёс Николай.

— Ой да брось, ее удары, как комарик укусил, — еще шире улыбнулся Сыч, демонстрируя щербатую улыбку. — После службы в гвардии, меня таким не испугаешь.

Недоумённых взглядов он не замечал, да в общем-то и не хотел. У Сыча была своя правда, недоступная окружающим.

— А ты, Николай, тоже подумал бы о невесте. А то, сколько тебя знаю, всё один да один.

Николай удивлённо поглядел на Сыча, затем вслед Глафире.

— Да… Я как-то уже и один попривык. Мне в общем-то и одному в доме не одиноко. Да и Макс вот поселился у меня. Анатолий пока живёт. И раненых нет-нет да приводят. Не грущу, в общем-то. Забот хватает.

— Эх… Ничего-то ты не понимаешь, — мечтательно махнул рукой Сыч. — А я вот истосковался по заботе.

Мы еще поперебрасывались весёлыми колкими советами, а потом всей дружной компанией направились к таверне.

Лишь Елена, по своему обыкновению, вежливо попрощалась и двинулась в сторону своего дома. Лишь похвалила меня напоследок. Правда сдержанно и лаконично. Да и нужно было хорошо знать Елену, чтобы распознать похвалу в её словах.

А у таверны стояла снаряжённая телега.

Гнедая кобыла била копытом, телега набита мешками и покрыта рогожкой. На передке сидел Хорь и наматывал вожжи на кулак. Спиной к нему, в телеге, устроился хмурый Виктор.

— Макс! — Хорь помахал рукой. — Только тебя и ждём! Не хотел я уезжать не распрощавшись.

Я прибавил шагу.

Да и провожать вышли все. Из таверны появился Павел, он похоже вернулся и решил заняться делом. Вместе с ним и Сидор с угольком за ухом. И Илья, пришёл распрощаться с Хорем. Все стояли полукругом и болтали обо всём на свете.

Я услышал удивительную историю про то, как Джозеф удирал из деревни. У Сидора эта недавнее событие обросло такими подробностями, что там уже фигурировал и упавший с барона сапог, что он потерял впопыхах, и грозящая ему метлой Марфа. И даже Глафира отметилась в этой истории, будто она гнала барона, замахиваясь на него сковородой. В последнее вполне можно было поверить.

Обсудили и судилище: Илья божился, что у советника глаза светились кроваво-красным светом. Николай заступался и говорил, что не светились, а просто свеча так стояла.

Про гусей Марисы была отдельная история. Белопёрые террористы, оказывается, теперь не пускают на её двор никого чужого и в первый же день погнали до самой околицы двух заезжих. И даже на старосту стали шипеть.

Про блины говорили с чувством утраты.

— Как я теперь без них буду? Хоть домой не возвращайся.

— Хорь, — сказал я, — ты хоть блинов в дорогу взял?

— Я ему выдал, — с достоинством сообщил Николай. — Собрал узел. И рыбы копчёной положил.

Из телеги раздалось пыхтение недовольного Виктора, но на них никто не обратил внимания.

— Мне мало, — заявил Хорь.

— Тебе всегда мало.

— Так я ж работал.

— Ага! Работал он! — возмутился Илья. — Он у меня в кузне сидел и командовал! «Ремень подлиннее, ремень покороче»!

— А кто пластины подгонял по три раза, потому что кривые?

— Ой заливаешь! Да у меня с первого раза всё получается идеально! У меня руки поровнее твоих.

— И в саже перемазаны по локоть, — усмехнулся Хорь.

Мужики загоготали.

Виктор в телеге не смеялся. Он сидел молча, глядя перед собой, и на каждую шутку только хмыкал. Общего веселья он не разделял.

— Виктора береги, — сказал Хорю Николай.

— Поберегу, — пообещал Хорь, разбирая вожжи.

Я подошёл к телеге, хоть пару слов сказать Виктору. Несмотря ни на что, мы не чужие люди.

— Ты к Дарье-то заходи, — сказал вдруг Виктор. — Если что, подскажи. Она баба толковая, только опыта нет.

— Подскажу, — пообещал я.

— Она про окна ещё спрашивать будет, у неё вторая половина зала тёмная.

— Зайду.

— И скажи ей… — он подумал. — Скажи, чтобы бочку в подпол не ставила. Я ей говорил, а она не поверила. Ты скажи, может, тебя послушает.

— Скажу.

Виктор помолчал, затем кивнул.

— Ну, бывай, — только и сказал он.

— Хорошо тебе доехать, — кивнул я. — Выздоравливай.

На этом наше с ним прощание и закончилось.

Сыч долго обнимался с Хорем, хлопал по спине и обещал приехать зимой, «как только сани встанут».

Появившаяся будто из ниоткуда Глафира стояла за спиной Сыча, уперев руки в боки, и запоминала каждое слово. Я даже не сомневался, что всё будет обязательно использовано против Сыча. И вроде она не торопила и никого не гнала, но так выразительно поглядывала на Сыча, что всем и так всё было понятно.

— Ты, Сыч, гляди у меня, — сказал Хорь. — Женишься, хоть весточку пришли. Я обязательно приеду. Я тебя тридцать лет знаю и такое пропустить не могу.

— Пришлю, — пообещал Сыч и покраснел.

С Виктором Сыч прощался молча и сурово. Но под конец они таки обнялись.

— На свадьбу что б приехал, — сурово заявил Сыч. — Я на твоей был.

Виктор лишь нахмурился и кивнул.

Напоследок Хорь подозвал меня. Помолчал, покряхтел. Потом сунул руку за пазуху и протянул мне что-то мелкое.

Я разжал ладонь.

Там был плоский кусочек кости, отполированный до блеска, с дыркой под шнурок. Обрезок от той защитной пластины броненоса, судя по цвету.

— На память тебе, — сказал Хорь. — Пригодится.

— Да ты мне столько всего уже на память оставил, что я тебя никогда не забуду.

Он кивнул, но больше ничего не сказал.

Просто повернулся, влез на облучок и несильно хлестнул вожжами кобылу. Телега скрипнула и покатилась по дороге, Виктор покачивался внутри, держась за борт.