Дралась Вера, разумеется, неумело. Никакой стойки, никакого хвата, палку держала как половник и махала ей от плеча, но с таким азартом, что мальчишки сначала оторопели, а потом включились.

Первым не выдержал Егорка. Он подставился, получил по коленке и с воплем отскочил.

Потом Вера погналась за Степаном с палкой наперевес, вокруг поленницы, — и Степан, здоровенный нескладный лоб, удирал от неё с криком, в котором был вполне настоящий ужас.

Я залез на забор и оттуда комментировал происходящее, как спортивный комментатор.

Ефим попытался вступиться за Степана но был осмеян и загнан за телегу.

Пыль стояла столбом. Гуси у соседей орали. Из окон высовывались бабы, глядя на этот бедлам.

Картина маслом, тридцатидвухлетняя девчушка, гоняет по двору деревенских лоботрясов.

А потом Вера поймала меня.

Точнее, я устал сидеть на заборе, присоединился, и впрочем, сразу поддался. Стоял и делал вид, что не успеваю сбежать, — и она с торжествующим воплем и хохотом ткнула меня палкой в ягодицу, а я честно упал изображая убитого.

Мальчишки взвыли от восторга, а я не выдержал и захохотал. Не хватало мне, наверное, такого простого веселья.

Я лежал на спине, смотрел в небо и слушал, как тридцатилетняя женщина в теле семнадцатилетней девчонки визжит от восторга и хохочет вместе с четырьмя пацанами.

Она смеялась весело и задорно, будто и не было ни каких попаданий и всего остального. Да и я сам, хохотал до колик. И ведь давно я так не смеялся. Не только в этом мире, но и в прежней жизни.

Потом вера села рядом со мной прямо на траву. А Михаил в который раз схватился за голову, причитая по поводу дорогого платья. Которое, впрочем, давно потеряло лоск.

— Господи, — сказала она, отдуваясь. — Я как в детском саду.

— Понравилось?

— Еще бы, я даже про ипотеку свою забыла.

— А она тут причём? — удивился я. — Здесь ипотек нет.

— Ага, а сниться она мне всё равно будет, еще десяток лет. Хотя тут и правда весело. Я тут гоняюсь за пацанами с палкой, и чувствую себя счастливой. Это я

, наверное, с ума схожу. Гиперкомпенсация накатила.

— Это нормально, — сказал я.

— Ага, надеюсь, — с лёгкой грустью вздохнула она.

— Думаю, ты скоро переключился, и не вспомнишь, что было там.

— Спасибо, утешил.

И тут послышался приближающийся гусиный гогот.

Следом во двор заглянула веснушчатая мордашка Марисы, которая оглядела нас подозрительным взглядом.

— А что это вы тут делаете? — Мариса остановилась, уперев руки в бока. И тут её взгляд упал на весёлую и раскрасневшуюся Веру.

— Мы тренируемся, — ответил Ефим, который завалился в траву рядом с нами.

— Ага, вижу, как вы тренируетесь, — фыркнула она и смерила Ефима таким взглядом что он тут же побледнел и сглотнул.

Мариса стояла подбоченившись, и с подозрением смотрела на нас.

Парни как-то сразу сникли. Уже привыкли, что месть Марисы всегда беспощадна и неотвратима. Но меня она не обманула, ей самой было ужасно интересно и хотелось поучаствовать.

Она разглядывала нас, а в глазах плескалось искреннее любопытство, в котором она никогда бы не призналась, даже под пытками.

Она обежала глазами весёлых мальчишек и Михаила, который устало привалился к стене. Но каждый раз её взгляд возвращался к Вере, которая сидела рядом со мной, вся растрёпанная и весёлая.

Мариса подобралась, у неё вздёрнулся подбородок.

— Ефи-и-им, — пропела Мариса. — А ты чего тут делаешь?

— Ничего, — Ефим тут же вытянулся в струнку.

— Мариса, мы тренируемся, давай с нами, — дипломатично сказал я.

Вере хватило одного взгляда. Она посмотрела на Марису снизу вверх и улыбнулась.

— Да не переживай ты, — сказала она. — Не уведу я твоего жениха.

Ефим вмиг стал бордовым, а Мариса аж задохнулась.

— Не мой он жених! — выпалила Мариса. — С чего вы взяли?

— Ага, — покивала Вера. — Оно и видно. И вообще мне молоденькие не нравятся, — Вера потянулась. — Мне по нраву мужчины постарше.

Мариса остолбенела и не нашлась что ответить. А у стены тягостно вздохнул и взялся за многострадальную голову один Михаил.

— Да и потом, — продолжила развлекаться Вера, — у меня свой жених есть. Вон Макс.

Тут поперхнулся уже я.

Михаил и вовсе уставился на меня во все глаза. Кажется, меня ждёт серьёзный мужской разговор. Зато Вере было весело.

— Ты что городишь? — прошипел я уголком губ.

— Молчи, жених, — сказала она, копируя манеру Глафиры.

— Я протестую, — выпалил я.

— Кто тебя спрашивает? Сейчас как огрею оглоблей, — Она даже мимику Глафирину скопировала.

И так натурально у неё получилось, что все захохотали. Мариса пыталась выглядеть серьёзной, но уголки её губ поползли вверх, а потом она и сама начала хихикать, под аккомпанемент гусиного хора. Даже Михаил рассмеялся, поняв, что его разыгрывают. Он-то хотел приглядывать за порядком, чтобы деревенские увальни не обидели чем Веронику, а она сама кого хочешь перещеголяет.

— Каждый раз бледнеешь, — весело рассмеялась Вера. — Лучше бы подыграл.

Степан заржал первым, потом Егорка свалился с забора, потом заржал Ефим — и, наконец, засмеялась сама Мариса, звонко и совершенно искренне, потому что удержаться было невозможно.

Я сидел в пыли, красный, как варёный рак, и понимал, что репутация моя в этой деревне только что поменяла направление.

— А ты, Мариса, давай с нами, — предложила Вера. — Я слышала, что с тобой тоже беда приключилась. Самое последнее дело, это печалиться и вариться в своём горе. Так и самой озлобиться недолго. Лучше уж подурачиться, да палками помахать. Так и обиды легче проходят.

Дальше как-то само собой получилось, что Мариса с гордым видом села рядом, на край бревна, как бы случайно, а потом уже забыла про свой гордый вид и начала расспрашивать Веру обо всём. Про разбойников, про то, как её несли через лес.

Вера честно говорила, что ничего не помнит, и её Михаил спасал, но её всё равно спрашивали.

Мариса сначала вела себя отстранённо, чтобы не ударить в грязь лицом перед благородной дамой. Но простота и открытость Веры подкупали. И пропасть между ними стремительно уменьшалась.

Вера всё же сохраняла достоинство, либо сама умела держаться, либо память этого тела давала о себе знать. Все будто признавали за ней право на этакое лидерство, и Вера тоже это понимала. Но принимала это легко и спокойно, никого не обижала, была ко всем внимательна и обходительна.

И, кажется, Мариса растаяла, а напускная надменность, подгоняемая деревенским гонором, сменилась искренней симпатией. А в её глазах заискрилась искренняя заинтересованность. Она даже подсела к Ефиму, и положила ему на плечо голову, напрочь позабыв про прежние реакции.

Зато Ефим приосанился. Да с такой важностью заулыбался, будто рядом с ним сидела княгиня.

Разговор плавно перетёк на Марису и мальчишек, чем они вообще занимаются в деревне. А те так увлечённо рассказывали про свой быт, будто Лесная Глушь самое лучшее место в мире. Поболтали про гусей, вожак даже позволил Вере погладить себя по макушке, чего не позволял вообще никому и никогда. Лишь Марисе разрешал чесать себя под клювом.

— И они тебя правда слушаются? — недоверчиво спрашивала Вера.

— Правда! Смотри!

Мариса свистнула, махнула рукой — и восемь белых птиц, гоготнув, дружно двинулись в сторону Степана.

Степан заорал и полез на телегу.

— Обалдеть, — сказала Вера с искренним восхищением. — Слушай, а научи меня.

— Так тут учиться нечему, — Мариса зарделась от похвалы. — Они сами. Ты им главное сразу покажи, что ты старшая, и не бойся. Гуси смелых уважают.

— Как и все, — заметила Вера.

К концу разговора они с Марисой и вовсе отсели, и Мариса тихонько изливала Вере душу, а та поглаживала её по спине и что-то очень бережно объясняла.