— Она восстановится? — осторожно спросил я.

— Восстановится, — Елена кивнула. — Природа, она и не такое может. К осени отойдёт, если дожди будут обильны, а весной снова цвести станет. — Она помолчала и посмотрела на яблоню. — А яблоки жалко. У неё плод мелкий, но духовитый, лучше всех в округе.

Она повернулась ко мне.

— А теперь запомни этот круг, Макс. Оглядись и запомни. Вот эту чёрную мёртвую поляну, этот мёртвый запах, и ту яблоню. Крепко запомни и никогда не забывай.

— Запомнил.

— Не перебивай, — отрывисто бросила Елена. — За всё нужно платить. Всегда, за каждый раз. И ты должен отдавать себе отчёт, что это за цена и кто её платит. Иначе однажды так же потеряешь контроль, и некому будет за тебя умереть. Природа восстановит всё. Она своенравна и самоуверенна. Умерла поляна, через год из перегноя будет не хуже. Умер человек, не беда, скоро родится новый не хуже. Каждый день новые рождаются. Но это будешь уже не ты. Понял?

Я оглядывался и честно запоминал. Да и сложно такое выкинуть из памяти.

Всё имеет свою цену.

В деревню возвращались по большей части молча.

Елена первые метры поддерживала меня за плечо, чтобы я не свалился, но вскоре в этом отпала надобность.

— Всё же взял из себя, — назидательно заметила она. — Иначе не было бы такой слабости.

— Наверное, — задумчиво кивнул я.

Барьер я так и не пощупал, хотя очень хотел. После случившегося просить об этом было уже неуместно. Да я и сам сейчас ни на что не годился. Сегодня эксперименты с энергией лучше отложить. Было не так тяжело, как после сражения с крысоволком, когда я влил энергию воздуха и едва не умер, но недалеко от того состояния. Да и, казалось, последствия после этого урока будут куда тяжелее, хоть и не такие явные. Но, как говорит Елена, всё восстановится.

У меня в кармане лежал тёплый и гладкий жёлудь. Что удивительно, вся поляна вымерла, а он оказался не тронут, вот я и прихватил его с собой.

Елена посоветовала прорастить его неподалёку от дома Николая. На удачу.

Ника плелась за мной неверной походкой объевшегося бегемота. Вкусняшек больше не выпрашивала. Она вообще всю обратную дорогу была тихая и задумчивая, и время от времени оглядывалась назад, на лес.

— И вот ещё что, — сказала Елена на половине пути. — Ты сейчас увлечёшься жизнью, я вижу. Новое, оно всегда интереснее. Да и всё, что легче даётся всегда манит. Так вот воздух тоже практикуй. Не бросай.

— Да я и не собирался…

— Забудешь и бросишь, — уверенно сказала она. — Все бросают. А потом однажды окажется, что вокруг мертвечина, энергию брать неоткуда, и лечить ты не можешь. И останется у тебя только то, что ты забросил.

— Спасибо за совет, — ответил я, снова погружаясь в свои мысли.

А у меня, как ни странно, из головы не шёл олень.

Даже все последние события не смогли избавить меня от мыслей об этом звере.

Величественное и гордое животное. Одно воспоминание о нём вызывало у меня трепет. И это, между прочим, не фигура речи: я, взрослый мужик из двадцать первого века, испытывал натуральный трепет перед оленем.

Сил не было, но от формулировки вопроса едва не расхохотался.

Хотя было немало иных вопросов. Ведь этот дуб, нечто очень удивительное. Слова Елены, да и всё произошедшее говорило о том, что этот дуб чуть ли не разумен.

Я даже не сомневаюсь, что именно он послал ко мне ту птичку.

А еще Елена говорит, что именно он подвесил между мной и оленем ту самую судьбоносную связь.

А урок, который он мне преподнёс. Елена вон тоже молча идёт, даже не глядит в мою сторону. Я только и услышал мельком её размышления вслух, что она никогда не видела такого проявления силы.

Вымотался я так, что даже думать было лениво. Просто мысли были будоражащие и вызывали целый водопад эмоций. Наверное, это и давало мне силы.

Я упрямо шагал по тропе и думал об этом олене.

Ну не может быть, чтобы не было другого пути. Я уверен, что есть сотня способов пробить этот пресловутый барьер, не убивая зверя, просто мы пока о них не знаем. Просто надо думать, искать, спрашивать, копать в книгах. У меня ведь целая библиотека от Антония и Варвары.

Времени мало, да. Но пока оно есть, я буду искать.

Сдаваться я не собирался.

Но если рассуждать по справедливости, я гнал от себя мысли о том уроке, что преподал мне дуб, убив целую поляну.

Жизнь птички равна вымершему участку леса и погибшему приплоду яблони. И еще много чему. Даже думать боюсь, сколько всего я погубил сегодня.

И если за спасение птички, можно убить столько растений разом, то и за мою жизнь, можно пожертвовать величественным оленем. Так выходит? Это я должен был уяснить? Ну так вот. Я с этим не согласен.

Стоило зайти в деревню, как мы стали свидетелями прекрасной сцены.

У глафириного двора происходил воспитательный процесс провинившегося.

Сыч стоял у крыльца, босой, с сапогами в руках, и вид у него был как у нашкодившего мальчишки. И это при том, что мужику было под полста, из которых он тридцать лет с мечом служил барону.

— … по чистому, только чистыми ногами! — гремела Глафира, уперев руки в боки. — Я полы утром скребла на коленях! А он сапожищами! Идёт, видите ли, как есть. Ещё и с огорода, в глине по щиколотку!

— Так я ж на минуточку, Глашечка. — оправдывался Сыч. — Я за ковшом только и сразу назад.

На шум уже стали выглядывать соседи. Из таверны выбежали Николай и Анатолий, и сейчас держались на безопасном расстоянии, чтобы не попасть под разнос за компанию.

— За ковшом он! Ты на чуть-чуть, а мне пол заново отмывай. Запомни мне! Раз и навсегда! Разувайся у порога! А если босиком ходил, то и ноги вымой! Второй день говорю! Тебе что, по два раза повторять надобно? — Она выхватила у него сапоги, посмотрела на них и ужаснулась: — Мать честная! А это что за срам⁈ Ты в них сколько ходишь?

— Дык… — Сыч призадумался. — С прошлой недели.

— И с тех пор ни разу не мазал⁈ Грязища-то какая.

— А зачем их мазать часто, Глашечка? И так ведь хорошо. Я ведь один раз промазал как надо.

Глафира издала звук достойный рассерженной кобры. У меня самого поджались пальцы на ногах.

— Затем, что кожа сохнет и трескается. И некрасиво потом, охламон! Сегодня же салом натри! И портянки перемотай по-человечески, ты их наматываешь как попало, а ровненько надо, чтоб не единой складочки! И баню я истоплю сегодня, слышишь? И не отвертишься!

— Так я ж мылся! — несмотря на всю ситуацию, у меня было стойкое ощущение, что Сыч сейчас получает какое-то своё, искреннее удовольствие.

— Когда⁈

— Ну… — Сыч поскрёб бороду. — Недавно же, Глашечка.

— Ясно! — Глафира махнула рукой. — Всё с тобой ясно!

Мы подошли ближе, и Сыч посмотрел на нас немного виноватым, но добрым взглядом. Даже мне подмигнул.

— О! Макс! — помахал он. — Хоть ты ей скажи!

— Что сказать? — осторожно уточнил я.

— Ну вот скажи ей: разве ж мужику нужно каждую неделю мыться? Мы с тобой люди понимающие. Я, между прочим, в обозах по три месяца хаживал и ничего, живой!

— В обозах ты и ел из общего котла руками, — ворчливо парировала Глафира, — а тут тебе не обоз.

— Сыч, — негромко произнёс я, чтобы слышал только он, — тебя если силой удерживают, ты мигни.

Сыч лишь улыбнулся и осторожно помахал рукой, мол всё в порядке.

Пожав плечами, я перевёл взгляд на Глафиру. Она тоже выжидающе уставилась на меня, явно ожидая вердикта.

Кажется, я оказался в положении дипломата между молотом и наковальней.

— Вообще-то, — сказал я, прочистив горло, — мыться полезно. Это правда. Чистая кожа меньше преет, а мозоли и опрелости, всё от грязи. Так что баня раз в неделю, это не блажь.

— Слыхал⁈ — торжествующе воскликнула Глафира.

— Но и частить не стоит, — продолжил я, сглотнув, за что удостоился прищуренного взгляда со стороны женщины.