Четвёртая, что уходила в чащу, вела кругом и через час привела их обратно к той же стоянке.

Отряд стоял на вытоптанной поляне и молчал.

— Ну, — Сыч сплюнул. — По ходу, не отследим мы их, ребята.

— Отследим, — твёрдо сказал Анатолий. — Не могли они далеко уйти, с слишком много груза. Просто очень хорошо спрятались.

— И как искать-то? — подал голос Павел, который уже устал получать подзатыльники от старших и всё больше помалкивал. За эту ночь, он ощутил себя совсем уж зелёным салагой. Хотя и принимал брань без обиды. Все понимали, что это дружеское подтрунивание и никто никого не хотел обидеть. Зато так проще справляться с ожиданием и излишним волнением.

— Ногами. — Анатолий оглядел своих. — надо расширить круг поисков.

Следующие полдня, пока Николай отдыхал после бессонной ночи, бойцы рыли землю носом, в поисках хоть какой-то подсказки. А вернее ошибки, которую обязательно допустили бы дураки, которых всегда хватает в таких отрядах. И каким бы хитрым ни был командир, защиты от дурака почти не существует.

Внимательнее осмотрели пути, искали другие места, где могла оставить след тяжело загруженная телега. Пытались восстановить тот маршрут, что описал Михаил, когда спасался бегством. Останавливались перед каждой развилкой — а развилок оказалось до обидного много, и у каждой Волох с Николаем расходились в стороны и осматривали обочины, потому что удобное для засады место вполне подходит и для стоянки.

Забирались на пригорки и подолгу вглядываясь в лес — искали дымные столбы или костры.

— Не могут же они и вовсе жен жечь огня, — ворчал Сыч.

— Может, в ямах живут? — предположил Павел.

— В кротовьих норах, ещё скажи — хмыкнул Сыч.

Один раз Сыч заметил в низине красноватый отсвет — все залегли, подобрались на брюхе шагов на двести, но отсвет оказался гнилушкой на пне.

Второй раз услышали голоса. Обошли, вылезли, но оказалось это углежоги.

К вечеру, они прошли мимо одной и той же приметной развилки в третий раз.

— Мы тут уже который раз проезжаем, — мрачно сказал Сыч, выглядывая из телеги и глядя на кривую берёзу, которую все успели возненавидеть. — А разбойников всё нет и нет.

— Вы бы поспали, — заметил Николай, — я-то покемарил, а вы сейчас все силы потратите, и когда найдём поганцев, сил-то у вас и не будет.

— Мудро говоришь, согласился Сыч, тут же повернулся к борту телеги и через минуту засопел.

Павлу не спалось.

Он покрутился, поворочался, а потом тихо спросил:

— Анатолий.

— Мм.

— А я ведь и не знал даже, что у тебя была семья.

Анатолий лежал с закрытыми глазами и, кажется, дремал.

— Была когда-то, — сказал он.

Павел помолчал.

— Я, честно говоря, даже представить не могу, насколько тяжело было пережить такую потерю.

— И не надо представлять. Тебе оно ни к чему.

— Извини. Не буду лезть.

— Да чего уж. — Анатолий вздохнул. — Раз уже спросил. Только рассказывать я длинно не умею.

Он помолчал.

— Война была, — сказал он. — Какая по счёту, даже и думать не возьмусь. Мне тогда совсем мало лет было. Меньше, чем тебе. Война была не большая, окраинная: где-то там князья чего-то не поделили, а у нас в трёх днях пути пошёл вал. Я тогда ещё зелёный был, только опыта боевого набирался.

Павел покивал, но уточнять что-то не решился.

— И была у меня жена. Любимая, не как у некоторых. И дом был, и детки, всё как положено. И она ждала.

— Я должен был вернуться до осени. И вернулся бы, честное слово, я всё для этого сделал. Только не пустили меня обстоятельства. Сначала застряли под одним городом, потом наш десяток отправили сопровождать обоз с припасами для соседнего баронства, потом я слёг с горячкой на месяц… И я вернулся весной.

Анатолий замолчал.

Павел не выдержал и десяти секунд, завозился, будто Генка в ожидании котлетня.

— А что в деревне то было? — спросил он не выдержав. — А там едва ли полдеревни в живых осталось.

Павел не нашёлся что сказать.

— Сначала деревню настиг голод. Сначала один барон оброк собрал, потом пара отрядов проходило через ту деревню. Все припасы забрали. Люди рук не опустили, работали как могли, но есть было нечего. А вот командир третьего отряда, поняв, что поживиться нечем, решил деревню сжечь и ушёл дальше. И ни один воин слова не сказал. Наоборот, жгли и веселились. Вот тогда пришёл настоящий голод. А следом за голодом хворь, она всегда за голодом ходит.

Он помолчал. На этот раз Павел не возился, и ждал, пока Анатолий сам не заговорит.

Как говорили старики, она до последнего детей кормила. Соседи едой делились, приносили свои заначки, а она не ела почти, всё детям отдавала. Вот только этого мало было. Сначала младшая дочь не проснулась. А потом и сын. Она совсем есть перестала. Как-то до весны дожила, а там и сама померла… За месяц до того, как я пришёл.

Волох, который, не спал, тяжело засопел, но голоса не подал.

— И я тогда разум потерял, — сказал Анатолий. — Ушёл мстить. Хотя сам не понимал кому мстить, врагу? Своим? Ведь свои же сотворили… А потом война закончилась.

— Нашёл их? — едва слышно спросил Павел, не своим голосом. У него перехватило горло от услышанного.

— Нашёл. Не сразу, конечно. Тот отряд к тому времени уже развалился, вот они и разбрелись кто куда. И почти все отлично устроились. Пять лет искал, по одному вылавливал. Один трактир держал. Второй в городской страже служил, представляешь? Третий, ушёл из-за ранения, женился и детей завёл.

Анатолий снова замолчал.

— Я тогда сам не свой был. Мной тогда гнев командовал. Да я и сам был тем гневом. Я на это много сил положил. Зато всех нашёл, и каждый ответил.

— И того, что семью завёл? — спросил Волох.

— И его. Я этим не горжусь, много себя за это корил, но гнилой он был человек. Он, чтобы шкуру спасти, сначала оставшимися трофеями пытался откупиться. Тем, что осталось после из мародёрства. Потом жену мне свою предлагал. А когда понял, зачем я пришёл, предложил мне убить его детей, чтобы по-справедливости было. Думаю, его вдове стало легче после смерти мужа, да и ценности, которые она потом обнаружила, пошли ей на пользу. Она потом быстро замуж вышла.

— И как? — тихо спросил Павел. — Полегчало?

Анатолий долго молчал.

— В моменте да, — сказал он. — Ярость и азарт поддерживали. Найти ублюдков, и покарать, только этим и живёшь. Просыпаешься с этим, и ложишься спать. И в бой идёшь, зная, что не умрёшь, пока не отомстишь. Зато потом пришло сознание.

— Какое?

— Прошёл год, другой. И ты однажды я вдруг очень отчётливо понял, что легче мне не стало, а пустота внутри лишь шире. Убивал я давно не воинов, а уставших людей, которые и думать забыли о том, что сотворили.

Павел сглотнул.

— И к чему пришёл? — спросил вдруг Волох.

— Что жить местью, это глупость.

— А если бы всё вернуть можно было, не стал бы мстить? — просил Павел.

— Конечно стал бы, и снова убил бы каждого, — ответил Анатолий глухим голосом. — Но потом всё равно пришёл бы к тому же.

Он замолчал надолго. И все замолчали, но не спали.

— И что дальше? — спросил Павел минут через десять, раз пять прогнав в голове услышанное.

— А дальше я пять лет пил, — просто сказал Анатолий. — Потом воевал за деньги. Потом воевал уже без всякого смысла и, если честно, искал, где бы сложить голову. Так, чтобы красиво и чтоб самому не делать.

— А семью завести?

— Какая семья, для потерянного пьяницы и убийцы.

— Ты на такого совсем не похож. Да и умирают такие рано, — заметил Волох.

— И умер бы. Да Николай не дал.

Николай, разговор не слышал, но будто почуял что про него говорят, и тягостно вздохнул.

— Мы с ним под Лисовской крепостью познакомились. Я там готовился умереть. Меня всего стрелами истыкали, а он меня оттуда вытащил, и потом полгода со мной возился. Я ведь по дурости ему тогда всё рассказал. В бреду был, вот и исповедался. И говорю ему: «Ты зачем меня мучаешь? Умирать мне время пришло, а ты не даёшь». А он знаешь, что ответил?