Он взял меня за запястье, сосчитал пульс, потом велел дышать глубже. Сухие пальцы пахли табаком и камфорой.

– Значительно лучше, – наконец заключил Бырдин, отпуская руку. – Ещё неделя-другая, и станем говорить не о самой болезни, а лишь о её последствиях.

– Умеете вы обнадёжить. «Последствия» звучат почти уютно.

– Умереть вы пытались весьма старательно, – доктор подтянул манжету. – Однако, судя по цвету лица и дурному характеру, намерение переменили.

Я решила воспользоваться удачным моментом.

– Платон Аристархович, у вас свежей газеты не найдётся?

– Газеты? – Пальцы у манжеты остановились.

– Именно.

– Для чего?

Я не удержалась:

– Есть у меня одно необычное намерение – читать.

Доктор нахмурился.

– Я понял, что не печь растапливать. Спрашиваю, зачем вам сейчас газета?

Вот как это объяснить? «Хочу срочно изучить политическую и общественную обстановку эпохи, в которую угодила после предполагаемой смерти» – звучало чуть хуже, чем хотелось.

– Я столько времени пролежала без памяти, что почти ничего не понимаю из того, что происходит вокруг. Хочется знать хотя бы, чем люди живут, что случилось в городе, что пишут из столицы… – я замялась и хотела добавить «надо же как-то вживаться в эпоху».

И сама от себя не ожидая, всё-таки это произнесла, видимо мозг не успел заблокировать речевой центр:

– Нельзя ведь вжиться в эпоху, сидя в комнате и глядя в окно.

– Ольга! – резко повернулась Ираида Степановна.

– В какую ещё эпоху? – прищурился Бырдин.

Вот ведь язык…

– В нынешнюю, – поправилась я настолько быстро, насколько могла, не вызывая новых подозрений. – Я хотела сказать – в нынешнюю жизнь. После болезни всё какое-то… отставшее от меня. Хочу наверстать.

Доктор задумчиво провёл пальцами по бакенбарду.

– Любопытство, значит, вернулось. Это, пожалуй, неплохо.

– Приятно наконец обнаружить симптом, который вам нравится.

– Ей нужен покой, а не газетные страсти, – вмешалась Ираида Степановна, поправляя блюдце.

Но Бырдин неожиданно качнул головой.

– Умеренное чтение не повредит. Разум тоже надо понемногу возвращать к работе. Только без ваших тетрадей и гимназических упражнений.

– Значит, принесёте? – В тот момент я едва не прониклась к нему настоящей нежностью.

– Принесу, – с достоинством подтвердил Платон Аристархович. – Но не какую-нибудь истерическую листовку, а приличное издание. И читать не больше часа.

– Вы ещё и чтение собираетесь мне дозировать?

– Если потребуется – и дыхание начну дозировать.

Спорить с человеком, который явно получал удовольствие от последней фразы, было бессмысленно.

Газета появилась на следующий день. Бырдин принёс её сложенной вчетверо, уже читанной и слегка помятой по сгибам. От бумаги пахло табаком, пылью и свежей типографской краской – резким запахом, который почему-то показался мне удивительно приятным.

Я провела пальцем по шероховатому краю листа. Вот он, большой мир. Пусть чужой, но живой.

– Не всё сразу, – Ираида Степановна тут же придвинула кресло ближе к окну. – И, если голова начнёт болеть, отложишь.

– Конечно, тётушка.

По её взгляду было совершенно ясно, что цену моему «конечно» она уже знает.

Я укрыла ноги пледом и развернула газету. Первую минуту мне казалось, что Бырдин принёс не свежие новости, а настоящую шифровку неприятельской разведки. Мелкие буквы теснились одна к другой, старое правописание царапало взгляд на каждой строчке, а язык был так щедро приправлен всевозможными «изволил», «имеются сведения», «по высочайшему повелению» и прочими канцелярскими завитушками, что смысл приходилось добывать почти хирургическим путём. Потом стало легче. Мозг привык, слова начали складываться сами, без моего мучительного участия, – и я вдруг с удивлением поймала себя на том, что читаю уже с настоящим, живым интересом.

Война с Османской империей, передвижения войск, пожертвования, новости из столицы, разговоры о мобилизации... Люди, чьи фамилии существовали для меня прежде разве что в пожелтевших школьных учебниках, здесь ещё понятия не имели, чем закончится их собственная история. Особенно странным было ощущение будущего, которое оставалось неведомым для всех вокруг, кроме меня одной, – будто я подглядывала в замочную скважину времени.

Я прочла большую статью, затем короткую заметку о сборах в пользу раненых, пробежала глазами несколько сообщений из губерний и уже собиралась отложить газету в сторону, когда взгляд зацепился за маленький столбец в углу страницы.

Сначала я прочла его быстро, почти невнимательно. Потом вернулась к первой строке. Перечитала медленнее, чувствуя, как холодеют пальцы. И ещё раз.

Четвёртого марта в Петербурге состоялся первый выпуск женщин-врачей, окончивших Высшие врачебные женские курсы при Медико-хирургической академии.

Пальцы на газетном краю дрогнули так, что бумага тихо зашелестела. Я перечитала заметку ещё раз, хотя смысл давно уже дошёл и никуда не собирался исчезать. Женщины... врачи... в этом году. Не через поколение, не в каком-то абстрактном будущем, до которого никто из сейчас живущих и не доживёт. Сейчас!

Сердце застучало так быстро и так гулко, что мне пришлось откинуться на спинку кресла и на пару секунд прикрыть глаза.

Перед глазами тут же возникла лаборатория – холодный, почти голубоватый свет, блеск отточенных инструментов, знакомый до озноба запах реагентов, белые перчатки, ледяная поверхность металлического стола. Не дом Васильчиковых, не гимназические тетради и не мои жалкие, обречённые на провал попытки освоить чужой почерк. Работа... Моя настоящая жизнь... Пусть дорога к ней теперь и выглядела совершенно, до неузнаваемости иначе.

Я опустила газету на колени и уставилась в окно, где мокрые ветки блестели под тяжёлым, низким серым небом. Где-то там, за этими крышами, за Рязанью, за сотнями вёрст, существовал Петербург, а в нём – женщины, которым уже позволили делать то самое, ради чего я когда-то положила половину собственной жизни на учёбу. Не мечта, не безумие – возможность... Пока крохотная, узкая, неудобная, наверняка требующая денег, знакомств, терпения и готовности годами бодаться с мужчинами, уверенными, что женский мозг предназначен главным образом для выбора шляпок. Но возможность – всё-таки существующая, живая, настоящая.

Бумага тихо затрещала. Только тогда я заметила, как сильно сжала газету.

– Что там такое? – Ираида Степановна отложила ножницы, которыми подрезала нитку.

Я подняла голову и неожиданно поняла, что улыбаюсь. Не той вежливой улыбкой, которой успокаивала тётушку последние дни. По-настоящему.

– Тётушка… здесь пишут о женщинах-врачах. Их уже выпустили. Первый выпуск.

– Кого выпустили? – моргнула Ираида Степановна.

– Женщин. Врачей. Они учились в Петербурге на Высших врачебных женских курсах.

– Может, акушерки? – Тётушка посмотрела на меня, потом на газету.

– Нет. Именно врачи.

Я снова нашла глазами строчки, опасаясь на секунду, что слишком захотела увидеть нужное и прочла не то. Нет. Всё на месте. И тут вместо радости поднялось другое чувство – знакомое настолько, что я чуть не рассмеялась.

Рабочий азарт. Именно он раньше заставлял меня сидеть над сложным делом до ночи, когда коллеги уже успевали выпить весь кофе, выругаться и потерять надежду.

Впервые за эти недели передо мной была не проблема, которую оставалось терпеть. Передо мной появилась задача. А задачи я умела решать.

Я поднялась слишком резко. Мир тут же качнулся.

– Ольга! – вскрикнула тётушка.

Пришлось ухватиться за стену и переждать, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

– Ну что за характер! – Ираида Степановна уже оказалась рядом, подхватила меня под локоть и сердито потянула обратно к креслу. – Вся в отца.

– В какого именно? – пробормотала я, устраиваясь на месте.

– В Алексея Степановича, разумеется. Тот тоже как упрётся – хоть дом разбирай вокруг. А теперь объясни, что случилось.