– Мне интересно, как функционирует человек, – наконец выдохнула я. – Не только почему болеет и умирает, а что можно успеть сделать, чтобы его спасти... И что уже нельзя…

– Вы ведь не просто хотите стать доктором… – Андрей Николаевич стал весьма серьёзным.

– А кем?

– Не знаю, – он склонил голову набок, – но, когда вы говорите об этом, лицо становится совсем другим. Воодушевлённым…

– А вот Александр Карлович считает, что я слишком много лезу не в свои дела, – произнесла, отвернувшись.

– Александр Карлович считает своим делом всё, к чему успел первым приложить руку.

Я улыбнулась и посмотрела через комнату. Бретцель стоял рядом с тётушкой, склонившись над каким-то документом, а Ираида Степановна что-то ему объясняла, касаясь пальцем строки.

– А вы как видите своё будущее? – тихо продолжил Карцов.

Вопрос оказался неожиданно неприятным, потому что ответа не было. Петербург, учёба, работа, медицина… Но дальше? Дом тётушки? Наследство? Бретцель?

Нет! Последняя мысль снова пришла без приглашения, и я раздражённо поправила перчатку.

– Хотела учиться. Потом… не знаю.

– Замуж?

– Вы сейчас как чиновник спрашиваете или… как мужчина? – покосилась я на него.

– Как любопытный человек… – рассмеялся Карцов.

– Тогда ответ тот же: не знаю.

– Хороший ответ.

– Обычно все считают наоборот.

– Обычно люди лгут себе куда охотнее, чем другим.

Я хотела что-то сказать, но краем глаза заметила, что Бретцель повернул голову в нашу сторону и… смотрит. Причём явно давно. Я улыбнулась Карцову шире, просто из вредности. Брови Александра Карловича сошлись. Вот! Теперь всё честно.

Разговоры о наследстве затянулись. Фёдор Николаевич ушёл в соседнюю комнату с юристом. Бретцель увёл тётушку туда же – разумеется, помогать. Мы с Карцовым остались в приёмной. Лучшего случая, пожалуй, не предвидится.

Я подождала, пока дверь закроется, потом наклонилась ближе.

– Андрей Николаевич.

– Да?

– Что там с Гардингом?

– Я знал. – Он сразу улыбнулся. Нет, не просто улыбнулся, ухмыльнулся.

– Что?

– Что вы выдержите ровно до момента, когда Александр Карлович отвлечётся.

– И?

– И что?

– Вы попробовали?

– Допустим… – Карцов провёл большим пальцем по подбородку.

– Про Кутайсова?

– Возможно.

– Про каторгу?

– Ольга Алексеевна…

– А язык?

– Нет. – Он вдруг рассмеялся. Тихо, в ладонь.

– Значит, не угрожали?

– Я этого не говорил.

– Ну так и что?

– Государственная тайна.

– Удобно.

– Чрезвычайно.

– И сработало? – Я скрестила руки.

Улыбка исчезла не сразу. Карцов посмотрел на закрытую дверь, убедился, что никто не идёт, потом заговорил тише:

– Частично.

– Что значит частично?

– Гардинг не испугался так, как вы надеялись.

– А как?

– Лишь ненадолго вышел из себя.

– Даже так?.. – Это уже интереснее.

– Для него – почти неприличное поведение. До этого он держался безупречно: улыбался, острил, рассуждал о международном праве… – прищурился Карцов. – Но стоило ему понять, что Мария помогла нам добыть бумаги и в награду получила шанс на вторую жизнь, а его жизнь пойдёт в размен… Он озлобился, а после и вовсе назвал нас идиотами.

– Это он и раньше говорил.

– Теперь подробно объяснил почему.

– Рассказывайте. – Я придвинулась ближе.

– Оказывается, Гардинг приехал в Рязань сразу после Евгении Ивановны.

– Что? – замерла я.

– Он вообще не сидел здесь постоянно, – Карцов говорил спокойно, но каждое слово словно по-новому открывало картину преступления, – а лишь наведывался время от времени.

Я нахмурилась. Конечно же – зачем опытному агенту годами торчать в провинциальной Рязани, когда для наблюдения существуют люди дешевле и незаметнее?

– Чтобы контролировать Марию?

– Да… но в этот раз ещё и для того, чтобы предупредить... и попытаться завершить операцию.

– Каким образом?

– Гардинг считал, что болезнь Капитолины Петровны даёт последний шанс. Евгения приезжает, Мария изображает дочь, но избегает близкой встречи. Затем «Татьяна» исчезает.

– Похищение… – понятливо закивала я.

– Именно… – постучал ногтем по набалдашнику трости Карцов. – Гардинг собирался разыграть похищение Татьяны. Евгении должны были сообщить, что дочь у них. В обмен – доступ к архиву или хотя бы помощь в его поисках.

– Но… Евгения могла потребовать доказательство, что дочь действительно похищена.

– Гардинг рассчитывал на записку... в крайнем случае Марию могли показать издалека.

– Опасно.

– Очень. Но Евгения не видела настоящую дочь много лет. Гардинг надеялся успеть закончить дело раньше, чем певица окажется с Марией лицом к лицу.

Я вспомнила Татьяну-Марию, исчезающую из комнаты при каждом появлении Евгении.

– Поэтому она избегала матери.

– Да. Но не только поэтому. – В голосе Карцова появилась странная интонация, и я насторожилась.

– Что ещё?

– Гардинг утверждает, что Мария перестала быть просто исполнительницей намного раньше.

– В смысле?

– Она слишком хорошо вошла в роль.

– Она начала считать себя… Татьяной… – Я почувствовала холодок под лопатками.

– Почти… – Андрей Николаевич говорил медленно, словно сам до сих пор переваривал услышанное. – Представьте: идут годы. Она одна в доме со старухой, которая зовёт её внучкой. Слуги подчиняются, соседи кланяются. Есть деньги, положение, имя. Тебе рассказывают воспоминания, и ты учишься помнить их как свои. Поправляют твой почерк, манеры, привычки. А потом перестают поправлять, потому что ты уже сама знаешь, как должна вести себя Татьяна Киснемская.

Мне стало неуютно – слишком знакомая тема: чужое имя, чужой дом, чужие люди, которые постепенно становятся своими. Я машинально потёрла ладонью предплечье.

– И состояние.

– Да.

– Она понимала, что после смерти Капитолины наследует всё.

– Очень хорошо понимала, – посмотрел прямо на меня Карцов. – И не хотела терять.

– Поэтому… саботировала похищение.

– Не сразу.

– И что случилось?

Андрей Николаевич замолчал. Лицо стало жёстче.

– Мария действительно готовилась исчезнуть. Гардинг дал указания. Всё было почти готово. Но незадолго до этого она случайно услышала разговор Евгении с Капитолиной Петровной.

– Какой?

– Евгения просила мать поторопиться с завещанием.

– В пользу кого? – нахмурилась я.

– В свою. Думаю, Евгения считала себя естественной наследницей родителей, а дочь – слишком молодой, легкомысленной или ненадёжной для раздела состояния на доли. Возможно, хотела распорядиться средствами сама. Мы так и не узнаем...

Я вспомнила напряжённые взгляды. Разговоры в доме. Марию, которая годами ждала смерти «бабушки», чтобы получить состояние. И вдруг появляется «мать» и пытается всё забрать.

– Она испугалась…

– Не только... – чуть сжал губы Карцов. – Думаю, она… разозлилась.

Я уже подозревала ответ, но всё равно спросила:

– Евгению убила… Мария?

– Да.

Слово прозвучало почти буднично, и от этого стало хуже.

– Гардинг уверен?

– Настолько, насколько человек может быть уверен в поступке, который полностью разрушил его собственный план.

Я медленно откинулась на спинку дивана. Вот оно… Всё это время мы искали большую причину: шпионов, архив, предателя при дворе, международную операцию… А Евгению убили из-за наследства. Точнее – из-за женщины, которая слишком долго жила чужой жизнью и не захотела с ней расставаться.

– Чем?

– Яд, небольшую часть которого незаметно украла ещё в Европе, перед поездкой сюда. Поэтому и появился след к их старым делам.

– Она подмешала его Евгении в напиток? – Я прикрыла глаза, чтобы спросить это.

– Да.

– И… Гардинг… не приказывал?

– Нет.

– Даже не знал?

– Узнал после.