– Меня.

– Сначала лица не видел, вы, видимо, были без сознания. Голова откинулась, когда вас укладывали внутрь, тогда и узнал. – Голос его звучал ровно, но здоровая рука на одеяле сжалась в кулак. – Полицейский, наблюдавший за домом, был неподалёку. Я взял его с собой. У ворот крутился мальчишка – послал в участок с запиской для Руднева. Велел поднимать людей и ехать следом.

– А дальше?

– Пошёл к извозчику. Хорошо, что не отпустил.

– Вы гнались за ними через весь город? – Я смотрела на него не мигая.

– Не один, со мной был полицейский. – Он помолчал, потом устало выдохнул: – По дороге я несколько раз посылал назад встреченных мальчишек.

– Зачем?

– Показывать Рудневу путь. Первый – у поворота за заставой. Второй – возле моста. Третий – у дороги к складам. Каждому давал монету и велел ждать пристава или полицейскую бричку, а потом указывать, куда мы свернули.

– Поэтому Руднев нас нашёл.

– Поэтому.

– А полицейский, который был с вами?

– На последней развилке я отправил его обратно. Дорога там расходилась к пристани и старым складам. Сверни Руднев не туда – потеряли бы время. Полицейский должен был дождаться подмоги и привести всех на место.

– А вы зачем действовали в одиночку? Могли их подождать.

– Не мог.

Снова коротко, без оправданий. У меня под рёбрами что-то болезненно сжалось. Я опустила ткань в воду – в тазу дрогнуло отражение окна.

– Почему полиция вошла так незаметно? – спросила я тише. – Я услышала их только после выстрела.

– Из-за огня и драки. Гардинг разбил лампу, вы кричали, Татьяна тоже. Доски трещали. Мы не услышали ни лошадей, ни людей. Руднев потом сказал, что подоспел в тот момент, когда из-под крыши уже шёл дым.

– Значит, если бы Гардинг не устроил пожар…

– То точно бы понял, что прибыла полиция.

Я снова приложила холодную ткань к его лбу, на этот раз осторожнее.

– Вы должны были дождаться подмоги.

– Вы были внутри с убийцей.

– Вы могли погибнуть.

– Но не погиб.

– Пуля прошла в двух пальцах от лёгкого.

– Бырдин уже сообщил. Очень выразительно.

– А если бы Татьяна целилась чуть левее?

– Она целилась в вас.

– Это не ответ.

Он отвернулся к окну. Рассвет уже выбелил занавеску, на подоконнике дрожал солнечный квадрат. С улицы донёсся скрип метлы, потом кашель городового. Дом просыпался, а мы говорили так тихо, будто боялись потревожить кого-то за стеной.

– Другого ответа у меня нет, – наконец выговорил Бретцель.

Я смотрела на резкую линию его профиля, на запёкшуюся кровь у губы, на тени под глазами. Он был злой, больной, вымотанный до предела – и явно не собирался признавать, что полез под пулю вовсе не ради архива.

– Хорошо, – произнесла я, поправляя одеяло. – Тогда в следующий раз, когда я полезу в дом к вооружённой подозреваемой, дождусь вас.

– Следующего раза не будет! – Он резко повернул голову.

– Вот это уже похоже на вас.

– Ольга Алексеевна…

– Лежите. Бырдин велел вам покой.

– А вам он что велел?

– Ухаживать за раненым.

– А не изводить?

– Этого не уточнял.

Уголок его рта дрогнул. Улыбка вышла слабая, болезненная, но живая.

Через несколько минут веки Александра Карловича снова опустились. Я подождала, проверила пульс – ровный, чуть учащённый из-за жара, но не опасный. Повязка оставалась чистой.

Александр Карлович прожил в нашем доме почти две недели. Первые три дня – как раненый. Следующие четыре – как больной, который уже способен спорить с доктором, но ещё недостаточно крепок, чтобы выиграть спор. Всё остальное время Бретцель вёл себя как человек, случайно оказавшийся в чужом доме и решивший, что раз уж судьба совершила такую оплошность, стоит извлечь из неё хоть какую-нибудь пользу.

Он быстро обжился. Слишком быстро, по мнению тётушки. Комната покойного Николая Петровича перестала казаться нежилой. На спинке кресла появился тёмный сюртук Александра Карловича. На столике у кровати – часы, очки для чтения, две папки, карандаш, несколько записок от Руднева и чашка, которую Феня всякий раз уносила с таким видом, будто лично спасала фарфор от тотального уничтожения.

Бретцель рано начал вставать, хотя Бырдин велел лежать. Сначала просто садился в постели, бледный, со сжатыми зубами, и требовал бумаги. Потом стал перемещаться в кресло у окна. Ещё через несколько дней вышел в столовую к вечернему чаю, придерживая раненую руку у груди и делая вид, что никакой слабости нет.

Слабость, однако, была. После нескольких шагов лицо надворного советника серело, под глазами залегали тени, а на виске выступал пот. Но стоило мне предложить вернуться в постель, как взгляд Александра Карловича делался таким ледяным, будто я покушалась не на здоровье, а на государственный строй.

– Вы еле стоите, – сказала я, когда он в первый раз появился в столовой.

Бретцель опустился на стул слишком осторожно, но тут же поправил манжету и выпрямил спину.

– Зато сижу превосходно.

– Сейчас упадёте носом в чашку.

– Тогда вы наконец получите возможность всласть надо мной потешаться.

Феня внесла пирог и грохнула блюдом о стол.

– Никто у меня в пирог падать не будет. Только испекла.

– Вот видите. – Александр Карлович кивнул в сторону кухарки. – Здесь уважают больного.

– Здесь уважают выпечку, – отрезала Феня, подсовывая ему самый большой кусок. – А вы ешьте. Кожа да кости, ещё и простреленные.

После этого надворный советник стал выходить к чаю каждый вечер. Разумеется, исключительно ради укрепления здоровья. Во всяком случае, именно так он это объяснял.

Феня пекла расстегаи, ватрушки, пироги с яблоками, маковые рулеты и какие-то маленькие круглые булочки, которые на языке просто таяли, оставляя вкус масла и корицы. Александр Карлович сначала ел с вежливой сдержанностью, но быстро перестал притворяться.

– Ещё одну, – негромко просил Бретцель, подвигая тарелку.

Феня расцветала, хотя тут же хмурила брови.

– Одну. Доктор жирного много не велел.

– Платон Аристархович ничего не говорил о количестве булочек.

– А я говорю.

– Ваше слово, Феокла, несомненно, выше медицинского.

– Вот. Умный человек.

Ираида Степановна при этом поджимала губы, а я прятала улыбку в чашке. Тётушка Александра Карловича не то чтобы недолюбливала. Нет. Надворный советник вёл себя учтиво: вставал при её появлении, даже когда плечо ещё болело так, что губы белели, подавал шаль, если вечер становился прохладнее, слушал воспоминания о Николае Петровиче, не заглядывая в бумаги и не изображая занятость. Однажды починил заедающий замок старого бюро – одной рукой, с помощью Фениной шпильки и таких выражений, что Матрёнка потом весь вечер краснела.

И всё же тётушка настораживалась всякий раз, когда мы с Бретцелем начинали спорить. То есть почти ежедневно. Особенно после того, как жар у него спал и Александр Карлович окончательно вспомнил, что является мужчиной, чиновником и человеком, привыкшим оставлять последнее слово за собой.

– Вы не должны были входить в дом Киснемских одна, – начал он как-то за вечерним чаем.

– Мы это уже обсуждали.

– Недостаточно.

– Для кого?

– Для вас. – Александр Карлович медленно положил ложку на блюдце, но металл всё равно звякнул о фарфор.

Честно говоря, я была с ним полностью согласна. Теперь, после всего произошедшего, я и сама понимала, что поступила совершенно непрофессионально, и костерила себя на чём свет стоит. Но тогда, ослабленная и физически, и морально – Бырдин так и не признал меня годной к работе, и я всё ещё считалась больной, – думала только об одном: не дай бог что-то случится с тётушкой. Ведь на тот момент она была единственным по-настоящему родным мне человеком (всего лишь этому телу, но не суть). Да, где-то в Тобольске оставался ещё Алексей Степанович, но эмоционально он не значил для меня столько же, сколько Ираида Степановна.