– Потому что я хочу учиться медицине.

Ираида Степановна тихо втянула воздух. Бырдин ещё несколько секунд держал газету, потом очень аккуратно положил её на стол.

– Вот как.

– Именно.

Доктор снял очки, протёр стёкла платком и водрузил обратно, будто надеялся после этого увидеть перед собой более разумную пациентку.

– Я смотрю, после горячки у вас не только язык ожил, но и замыслы начали плодиться с удивительной скоростью.

– Зато выздоровление проходит не скучно.

На сей раз шутку он пропустил.

– Вы вообще понимаете, о чём говорите?

– Понимаю достаточно, чтобы не просить завтра покупать мне билет в Петербург.

– Уже радует.

Платон Аристархович поднялся и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Скепсис на его лице боролся с любопытством, и второе, к моему удивлению, пока не проигрывало.

– Допустим, – наконец протянул он. – Допустим даже, что идея не совершенно вздорная. Но вы едва встали после тяжёлой болезни. Состояния у вас нет. Жалованья скоро тоже может не быть. Учёба стоит денег, Петербург стоит денег, жильё стоит денег. Кто вас туда повезёт? Где вы станете жить? На что? И самое главное… – Он остановился напротив меня. – Почему вы вообще решили, что способны к медицине?

Вот сейчас было особенно трудно. Потому что первая фраза, которая пришла в голову, звучала приблизительно так: «Потому что у меня больше двадцати лет практики, старый вы упрямец». Пришлось проглотить.

– А как это понимает любой человек до того, как начинает учиться? – Я расправила смятый угол газеты. – Пробует. Я не утверждаю, что завтра стану врачом. Я говорю, что хочу узнать, существует ли для меня такой путь.

Рядом Ираида Степановна опустила глаза. Её пальцы сцепились на коленях так крепко, что ногти побелели. Я прекрасно понимала, что для тётушки мои слова звучат совсем иначе. Не «мечта» – рубли, дорога, жильё, прошения, связи, которых нет. И новая опасность потерять ту самую племянницу, которую она только что получила обратно.

Бырдин неожиданно перестал спорить. Подошёл к окну, отвёл край занавески и некоторое время смотрел на улицу.

– В Петербурге теперь это возможно, – произнёс он наконец, уже без прежней насмешки. – Трудно. Особенно без денег. Но утверждать, что невозможно, не стану. После первого выпуска, надо полагать, дело не закроют.

Ираида Степановна осторожно вмешалась:

– А если не медицина? Может быть, химия или что-нибудь другое учёное? Всё же Ольга гимназию окончила, языки знает… может, нашлось бы занятие поспокойнее.

Я посмотрела на неё. Она не пыталась уничтожить мою идею. Просто искала путь, на котором я, по её мнению, с меньшей вероятностью сверну шею. Уже немало.

– Я рассмотрю всё, что возможно, – проговорила я после паузы. – Но медицину пока отбрасывать не хочу.

Бырдин медленно повернулся от окна. В его лице появилось странное выражение – как будто перед ним обнаружился необычный клинический случай, который одновременно раздражает и ужасно хочется изучить.

– Вы, сударыня, либо чрезвычайно упрямы, либо очень… несчастны.

– Одно другому разве мешает?

Доктор несколько секунд молчал, потом вздохнул.

– Нет. В вашем случае, пожалуй, даже помогает. Возможно, из вас и правда выйдет толк.

После его ухода мы с Ираидой Степановной долго не разговаривали. На столе осталась раскрытая газета, возле неё остывал недопитый чай, а из кухни доносился сердитый голос Фёклы, которая теперь воевала уже с самоваром и обвиняла его примерно в тех же моральных недостатках, которые утром приписывала Матрёне.

За окном медленно темнело. Весенний рязанский вечер не наступал сразу: сначала серый день становился синеватым, потом крыши и заборы наливались свинцом, мокрая улица переставала блестеть, и только окна одно за другим загорались тёплым жёлтым светом.

Я смотрела на газетную заметку, не в силах отвести взгляд, – всего несколько строчек, затерявшихся среди сводок о войне, списков пожертвований, императорских распоряжений и скучных губернских известий. А для меня в этих нескольких строках неожиданно, почти невероятно поместилось целое будущее.

– Ты ведь теперь не отступишься? – тихо, почти шёпотом произнесла Ираида Степановна.

Я подняла взгляд от газеты. Тётушка сидела напротив, сложив руки поверх тёмной юбки, – спокойно, слишком спокойно для человека, только что заглянувшего в чужие, непонятные мечты. В её лице не было ни одобрения, ни прежнего испуга, который я так привыкла в ней видеть последние дни. Осталась только усталость да очень ясное, почти обречённое понимание того, с кем ей теперь придётся иметь дело всю оставшуюся жизнь.

Я накрыла ладонью край газеты, будто оберегая эти несколько строк от сквозняка.

– Нет, тётушка, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. – Похоже, уже нет.

К началу мая я освоила одно полезное умение: перестала показывать окружающим, как сильно меня бесит собственная беспомощность. Такое, наверное, быстро вырабатывается у человека, который слишком долго зависит от чужих рук, чужих решений и чужой доброй воли. В прежней жизни мне приходилось считаться разве что с графиком лаборатории, начальством, чужой глупостью и редкими приступами материнского беспокойства. Здесь список оказался куда длиннее: погода, слабость нового тела, тётушкины страхи и Платон Аристархович с его бесконечным «не торопиться», «не утомляться», «вечером не читать», «о службе пока не думать».

Последнее особенно умиляло. Как будто мысли можно было закрыть, как это тело раньше, в подклеть.

Но тело Ольги, при всей моей к нему… неприязни, оказалось не капризным, а… добросовестным. Оно честно выздоравливало.

Сначала я перестала задыхаться при ходьбе. Потом перестала чувствовать, будто пол уплывает из-под ног, если пройду от спальни до столовой. Потом Бырдин, долго слушавший мне грудь и важно хмыкавший, разрешил «непродолжительные прогулки при ясной погоде». Произнёс он это тоном государя, дарующего подданной личную свободу, но я всё равно была готова его за это простить. Почти.

Весна тем временем перестала быть грязной мутью за окном и мало-помалу превратилась в приятное время года. Снег отступил под заборы и в тёмные углы дворов, где ещё долго лежал серыми корками, будто не желая признавать поражение. Земля раскисла, напиталась водой и лошадиным навозом, стены домов потемнели от сырости, и вся Рязань пахла теперь дымом, мокрым деревом и чем-то молодым, ещё не раскрывшимся, но уже нетерпеливым.

По утрам было прохладно, даже зябко, но к полудню воздух теплел и становился тем особенным… майским… когда человек вдруг замечает, что небо становится голубее, а жить теперь куда приятнее.

Я сидела у окна в гостиной, когда Ираида Степановна впервые заговорила о предстоящем визите. В руках у меня была газета недельной давности, уже затёртая на сгибах. Я раз за разом перечитывала заметку о выпуске женщин-врачей. За последние дни я успела выучить её почти наизусть. Сам факт, что женщины получили доступ к медицинскому образованию, пусть со скрипом, через сопротивление и наверняка под нескончаемый мужской ропот, действовал на меня лучше любых укрепляющих средств. Если такое уже возможно, значит, я не обязана до конца жизни изображать учительницу словесности, которая смотрит на собственные тетради как на донесения неприятельского шифровальщика.

Ираида Степановна вошла почти неслышно, но я всё равно поняла, кто это, ещё до того, как подняла голову. За это время я уже хорошо научилась различать домашних по звукам: тяжеловатую поступь Фени, торопливое шуршание Матрёнки, осторожный кашель Бырдина перед дверью и тётушкину походку – лёгкую, с едва слышным шелестом юбки, словно человек всю жизнь старался быть незаметным.

На этот раз в руках Ираида Степановна держала сложенную шаль, а на лице появилось уже знакомое выражение: ей нужно было о чём-то попросить, и она заранее предвидела мою реакцию.