– Доброе бывает и в очень опасных людях, – ответила я со вздохом.

Ираида Степановна покосилась на меня с тем выражением, которое обычно означало: опять ты думаешь хуже, чем полагается порядочной барышне.

К нашему дому мы подошли почти в полутьме. Редкие в этом районе города фонари уже зажглись, но земля и дворы постепенно уходили в сизую темноту. Наша калитка была закрыта, окна – тёмные. Видимо, Феня с Матрёнкой ещё не вернулись.

Всё выглядело как обычно… и всё же что-то было не так. Я не поняла, что именно, просто ощутила тревогу.

Остановившись на крыльце, усадила тётушку на лавку и быстро вставила ключ. Дверь подалась с первого раза, даже не скрипнув как обычно. Это мне не понравилось ещё больше.

Аккуратно вошла, зажгла небольшой огарок, что всегда для таких случаев хранился на притолоке, и прошла на кухню, зажигать троесвечник. Затем вернулась за Ираидой Степановной и помогла ей.

– Господи, – выдохнула тётушка, едва мы вошли в столовую.

Дом был перевёрнут вверх дном. Ящики комода были выдвинуты до упора, и всё содержимое валялось на полу. Сверху разметались распоротые подушки с дивана, платки, старые газеты, пустые футляры. Правда, серебряные ложки – жалкие остатки нашего прежнего достатка – остались на месте. В тётушкиной комнате были вытащены все ящики, вывернут сундук с бельём, даже шкатулка с пуговицами лежала раскрытая, а пуговицы, нитки и булавки рассыпаны по полу, как бессмысленные разноцветные крошки.

– Боже мой… Боже мой… – Ираида Степановна схватилась за косяк. – Деньги…

– Какие деньги? – удивилась я.

– Наследство, душа моя… Они, видимо, искали деньги… Господи, как хорошо, как хорошо, что мы положили тогда всё в банк…

Тётушка говорила сбивчиво, почти задыхаясь, и я поняла, что если прямо сейчас не усажу Ираиду Степановну, то у нас будет ещё одна беда вдобавок ко всему.

– Тётушка. – Я взяла Ираиду Степановну за плечи и мягко, но настойчиво повела к стулу. – Сядьте. Сейчас же.

– Да, но если бы деньги были здесь… если бы я не послушала тебя тогда… если бы…

– Послушайте меня… – Я пыталась внушить старушке спокойствие. – Деньги в банке. С ними ничего не случилось… Всё хорошо…

Хорошо? Хм-м. Это было не совсем правдой. Дом всё-таки обыскивали, а значит, всё совсем не хорошо, и если преступники не нашли желаемого, то могут вернуться. Вот только… когда? Но пугать тётушку ещё сильнее не стоило.

Я внимательно огляделась. Именно потому, что тётушка заговорила о деньгах, я подумала, что дело, скорее всего, не в них. Если бы искали деньги, взяли бы и серебряные ложки, и малахитовый образок в ящике, и старинные тётушкины серьги… Правда, они не ахти какой ценности, но золото есть золото. Но всё это осталось валяться, словно мусор. Зато все бумаги были перебраны.

Ящики моего стола тоже были выдвинуты, книги сброшены. В старой картонной коробке, где лежали Ольгины учебные тетради, кто-то рылся с явной тщательностью.

У меня внутри неприятно похолодело.

– Тётушка, – сказала я уже тише, – вы не помните, не было ли в доме чего-нибудь… важного… ну, кроме денег?

– Что ж тут могло быть важного-то? – простонала Ираида Степановна. – Наши старые письма с мужем, бумаги покойного Николая Петровича, твои тетради?.. Господи, что за люди… Зачем же так всё разбрасывать-то?..

Фени дома не было, Матрёнки тоже. На такой случай даже крикнуть было не на кого.

В пустом, перевёрнутом доме это ощущалось особенно гадко.

– Мы дождёмся Феню, – решила я. – И я пойду за приставом.

– Нет! – выдохнула тётушка и вцепилась в мой рукав. – Не ходи одна.

– Тётушка, выбора нет.

– Нет, душа моя, нет… Я не вынесу, если ещё и ты… по тёмной улице…

– Ещё не темно, да и давно уже на улицах фонари стоят.

– Будет! Скоро темно будет! Не пущу!

Я посмотрела в окно. Свет и правда быстро уходил.

Ждать пришлось недолго. Феня вернулась быстро, запыхавшаяся, с узлом в руках. И нужно было видеть её лицо, когда она вошла в комнату. На нём сначала читалось недовольство беспорядком на кухне, потом недоумение, когда она оглядела гостиную, а потом такая ярость, что я почти залюбовалась.

– Это кто ж тут, прости Господи, хозяйничал? – процедила кухарка, опуская узел прямо на пол. – Да я ему…

– Потом, – оборвала я её. – Побудь с тётушкой. Я иду за приставом.

– Я с вами! – взвилась Феня.

– Нет! – рыкнула я. – Ты останешься здесь. И никого не впускать.

Феня открыла рот, чтобы поспорить, но тётушка вдруг тихо застонала, и кухарка тотчас забыла о попытках меня остановить.

– Воды, – выдохнула Ираида Степановна. – И, Феня… мои капли… мне что-то… нехорошо…

– Господи Иисусе, – всплеснула руками кухарка и бросилась к буфету.

Я не стала больше ждать. До участка дошла быстрее, чем следовало бы порядочной барышне, тем более в вечерней полутьме и после такого дня. Но ещё не успело совсем стемнеть. Белёсый июньский свет держался у крыш, окна начинали загораться, на углах ещё толпились люди, и потому опасности я не чувствовала – только беспокоило прерывистое дыхание.

В участке пахло всё тем же: пылью, казённой бумагой и неизбывной человеческой усталостью.

Руднева я там не увидела, зато натолкнулась на Бретцеля. Александр Карлович выходил из своего кабинета в ту самую минуту, когда я, пытаясь отдышаться, ввалилась в общий зал. Надворный советник был без сюртука, в жилете, с распущенным узлом галстука, и по одному этому можно было судить, насколько длинным и тяжёлым выдался у него день. В руке Александр Карлович держал пачку бумаг. Свет от лампы на стене падал сбоку и делал лицо надворного советника ещё суше, ещё резче, почти до злости. Увидев меня, Бретцель остановился.

– Вы? – негромко отметил надворный советник, и в этом коротком слове было столько холодного удивления, что мне почти захотелось извиниться.

– Я, – кивнула в ответ. – Мне нужен Руднев.

– В поздний час и с таким лицом… полагаю, не для светской беседы.

– Наш дом… обыскали… – выдохнула еле-еле.

Пальцы сжались в кулак так, что бумаги в его руке встопорщились. Что тут такого? Но я уже знала: у Александра Карловича это равносильно вспышке ярости.

– Что именно вы называете обыском? – произнёс с усмешкой враз успокоившийся мужчина.

– То, что дом перевёрнут вверх дном. Шкафы вскрыты и вывернуты. Всё разбросано по полу. А тётушка теперь лежит почти без сил, потому что решила, будто искали наследственные деньги.

Александр Карлович несколько секунд пристально смотрел на меня. Потом коротко и совершенно неожиданно усмехнулся:

– Вы, сударыня Васильчикова, решительно не умеете обходиться без приключений.

Я почувствовала, как от нервов и злости у меня немеют пальцы.

– Очень смешно! – отчеканила я, едва сдерживаясь.

– Не уверен, – улыбнулся мужчина.

– Если вы сейчас скажете, что я что-то напутала после выпитого на поминках, я, клянусь, совершу при вас настоящее преступление. И вы поймёте разницу.

Теперь его усмешка стала ещё заметнее.

– Именно это я и собирался предположить, – признался Бретцель. – После поминок, жары и общей нервности вполне можно принять домашний беспорядок за катастрофу.

– В таком случае вам лучше пойти и убедиться, что ваша первая версия снова не выдерживает встречи с действительностью.

Уголок его рта дрогнул.

– Руднев! – крикнул Александр Карлович внутрь коридора.

Пристав явился быстро.

– Что случилось? – спросил Руднев.

– У Осиповых, по уверениям барышни, был взлом, – ответил Бретцель, уже надевая сюртук обратно. – Сударыня Васильчикова уверяет, что дом перевёрнут.

– Уверяю, – отрезала я.

– Тем лучше, – сухо заметил Александр Карлович. – Значит, если это окажется пустяком, будете объявлены нежелательной персоной в участке. А если нет – возможно, я изредка начну вам верить.

– Только не сдавайтесь слишком быстро, – язвительно выплюнула я.