– Ты что делаешь?

– А вдруг оно… ну… опасное?

– Бумага не кусается.

– Это обычная не кусается. А эта, гляньте, вся чёрт знает в каких крючках.

Я подняла лист, держа за самый край. Сердце уже билось чаще.

В первом сундуке были не только женские вещи. Это уже само по себе значило многое. Но второй сундук ещё не был открыт.

Замок на втором оказался хуже. Ключи не подходили. Один вошёл до половины и застрял. Феня заворчала, потянулась к кочерге.

– Дайте-ка я его…

– Ты сломаешь...

– Да я аккуратно…

– Твоё «аккуратно» вчера чуть не стоило нам дверного косяка.

– А нечего было косяку таким хилым уродиться.

Я перебрала связку ещё раз. Пыль щекотала нос, под крышей было душно, а замок упорно не желал открываться.

Наконец нашёлся маленький ключ с почти стёртой бородкой. Он вошёл туго. Я повернула. Ничего. Ещё раз. Железо внутри скрежетнуло. Феня подалась ближе, от кухарки пахнуло керосином и луком.

Замок щёлкнул глухо и коротко, как выстрел в подушку.

Крышка второго сундука была тяжёлой. Я поднимала её обеими руками. И вот там уже не было платьев. Бумаги, пакеты, тетради… Свёртки, перевязанные бечёвкой. Некоторые – с сургучными остатками. На двух пакетах сургуч был срезан ножом. На третьем – печать размазана, будто его пытались раскрыть и снова запечатать. Несколько листов находились отдельно, словно их торопливо сунули сверху перед самым закрытием.

– Матерь Божья… – Феня очень медленно перекрестилась.

Я осторожно взяла верхнюю тетрадь. Обложка мягкая, тёмно-синяя, углы истёрты. Внутри – строки убористым мужским почерком. Не дневник, скорее записи.

«Белград. 14/26 сентября. Получено через В. устное подтверждение…»

Дальше часть строки была зачёркнута. На другой странице – таблица имён и цифр. Не имён даже, а условных обозначений: Сокол, Монах, Мельник, D., K., Порта, Вена, Англ.

Рядом числа, даты, короткие пометки: «верить осторожно», «двойная передача», «копию не отправлять».

В груди стало тесно.

– Это не семейные бумаги, – произнесла я тихо.

– А какие?

– Служебные или даже секретные. Очень нехорошие.

– Нехорошие – это как? – сглотнула Феня.

– Такие, из-за которых люди иногда умирают.

Кухарка больше не шутила.

Мы работали молча. Я не читала всё подряд – нельзя было. Во-первых, света мало. Во-вторых, бумага старая, хрупкая, некоторые листы рассыпались по сгибам. В-третьих, если там действительно шифры, депеши и копии, то половину я всё равно не пойму без подготовки. Но глаза выхватывали обрывки сами.

… депеша… консульская копия… шифр переменить немедля… английский агент при…

Обрыв.

… если со мной случится…

Обрыв.

На одном листе край был обгоревшим. Чёрная кромка мазнула мне пальцы сажей. Строчки на французском перемежались русскими пометками. На другом – чистая таблица: буквы, числа, пары знаков. Рядом – странные условные обозначения: треугольник с точкой, крест под дугой, двойная черта, маленький кружок. Всё это выглядело не как забава дипломата, а как рабочий инструмент человека, привыкшего прятать информацию от чужих глаз.

Я вдруг вспомнила голос неизвестного в переулке:

The consular archive, the cipher copies, the notebooks – all of it.

Консульский архив, шифровальные копии, тетради... всё…

Вот оно… Не всё, может быть, но достаточно.

Руки у меня стали холодными, хотя под крышей было жарко, как в бане.

– Нужно всё собрать, – решила я. – И убрать вниз.

– Вниз? – Феня вскинула голову. – Этот сундук? Да он же тяжёлый как покойник.

– Не сундук – пакеты. Самые важные.

– А как мы узнаем, какие важные?

Я посмотрела на раскрытый сундук. Вот это был хороший вопрос. В прежней жизни я бы достала перчатки, пакетики, маркировочные листы, сфотографировала каждый слой, поставила время, номер, место обнаружения. Здесь у меня была Феня, лампа, кочерга, пыльный чердак и юбка, в которой неудобно даже приседать. Прогресс иногда не замечаешь, пока не окажешься без него наедине с уликами.

– Будем брать всё, где есть таблицы, цифры, печати и… Белград, – пробормотала я. – И тетради. Все тетради.

– А письма?

Я посмотрела на первый сундук.

Письма Евгении... Частные... Может, ничего. А может, в них – точка, с которой всё началось.

– Письма тоже, но отдельно.

Феня ушла вниз за чистыми наволочками и ещё одной лампой. Я осталась на чердаке одна.

И вот тогда стало по-настоящему неприятно. Пока рядом была кухарка, шумная, живая, пахнущая луком и керосином, чердак казался просто грязным местом под крышей. Стоило Фене исчезнуть, как все тени сразу зашевелились. Старый манекен у стены снова стал похож на женщину без головы. Мышь за коробками зашуршала так, будто кто-то тихо перебирает бумаги. Снаружи внизу кашлянул городовой, потом по улице проехала поздняя телега. Колёса стукнули по камню и затихли.

Я стояла над открытым сундуком Капитолины Петровны и думала о ней. О старой женщине, которая при смерти заявила: «Не нужно торопиться».

Теперь эти слова звучали иначе... Явно она говорила не о наследстве... Может, речь шла о бумагах? Но если она подозревала, что их ищут, почему не предупредила?

Или, может быть, Капитолина Петровна знала куда больше, чем показывала.

Но у меня было такое чувство, что старая барыня держала архив в доме золовки и показательно с ней почти не общалась, потому что понимала: выбросить такие вещи нельзя, отдать кому-то – тем более, сжечь страшно, а довериться некому.

Может, поэтому и пролился в конце на нас «золотой дождь», чтобы не продавали от нужды дом? Уж она-то должна была осознавать, что Ираида Степановна, должно быть, давно про те сундуки забыла, даже не подозревая, какую «бомбу» хранит у себя на чердаке. А если бы дом продали, то новые владельцы обязательно бы всё сначала осмотрели и проверили…

Может, это «не торопиться» – о переезде? Мы с тётушкой до этого обсуждали возможность поехать к отцу Ольги, Алексею Степановичу, в Тобольск, если я не смогу больше найти никакой возможности зарабатывать. Потому как на одну пенсию Ираиды Степановны по мужу четверым женщинам выживать было очень сложно… Наверняка тётушка делилась подобными планами с Капитолиной Петровной, ведь последние дни она там чуть ли не ночевала.

Скрипнула лестница, и я резко обернулась.

– Это я, – прошипела Феня снизу. – Не хватайтесь так за сердце, не к лицу барышне.

– Поднимайтесь осторожно.

– Ага. Легко сказать. Тут ступеньки такие, будто их враг народа в лице плотника делал.

Феня появилась с наволочками, второй лампой и таким лицом, будто уже решила: если бумаги убьют нас всех, то кухарка хотя бы умрёт при деле.

Мы начали складывать: тетради – в одну сторону, листы с таблицами – в другую. Письма из Белграда – отдельно, обгоревшие бумаги – между двумя чистыми листами, чтобы не рассыпались. Это я велела так строго, что Феня даже не спорила. Кухарка только сопела, осторожно подсовывая бумагу под ломкий край.

Хотя сопела скорее от того, что чистую бумагу-то покупать надо, а Феня у нас женщина бережливая. А тут такие расходы.

– Вы так с ними, будто это пирог из печи, – пробормотала Феня.

– Они более хрупкие, чем пироги...

– И опаснее?

– Гораздо…

В одном из пакетов обнаружилась маленькая записная книжка в кожаном переплёте. Резинка давно истлела, страницы распухли от времени. На первой странице – инициалы: И. М. К.

Иван Матвеевич Киснемский.

Я раскрыла на середине. Там не было длинных записей. Только короткие строки, даты, иногда одна фамилия, иногда цифры. И вдруг – фраза по-русски, написанная так быстро, что буквы почти падали друг на друга:

«Кап. не показывать. Е. не впутывать».

Я перечитала.

– Что там? – Феня заглянула через плечо.

– Ничего ясного.

– По лицу вашему не скажешь.

Но я молча закрыла книжку.