Тётушка за моей спиной судорожно вдохнула.

– Не смейте, – тихо произнесла я.

– Что именно? – Ресницы Татьяны дрогнули, взгляд стал почти невинным. – Заботиться о покое вашей тётушки? Напоминать, что незаконное удержание наследственных бумаг может быть рассмотрено судом? Или что деньги, полученные вами по завещанию, уже вызвали… достаточно разговоров?

У Фени за спиной что-то звякнуло – кухарка, кажется, локтем задела медный таз. Звук лишь подчеркнул, как во мне поднимается ярость.

– Если хотите – подавайте в суд.

– Вы очень самоуверенны… – Татьяна моргнула, видимо, не ожидая подобного.

– Нет. Просто я устала бояться ваших намёков. Бумаг в доме нет. Где они – вам сообщат те, кто имеет право. А если вы полагаете, что можете явиться сюда и пугать больную женщину судом, то вы ошиблись домом.

Лицо Татьяны изменилось, совсем чуть-чуть. Глаза остались сухими, рот – красивым, но скулы побелели. И на мгновение передо мной стояла не печальная внучка и не наследница. А человек, у которого отнимают последнюю возможность.

– Вы не понимаете, во что вмешались, – прошипела она.

– Тогда объясните… – Я не смогла скрыть улыбку.

Татьяна отступила, будто сама испугалась собственных слов. Перчатка в её руке смялась, тонкая кожа жалобно скрипнула.

– Я ничего не обязана вам объяснять.

– Конечно. Проще требовать.

– Я требую своё.

– Нет. Вы требуете бумаги, которые вам не принадлежат.

– Ираида Степановна, – вдруг мягко обратилась к ней Татьяна. – Вы же понимаете. Это память семьи. Дедушкины бумаги... Бабушка, может быть, не успела привести дела в порядок, но вы… вы знали её. Неужели позволите чужим людям копаться в том, что принадлежало семье?

Тётушка побледнела ещё сильнее. Пальцы Ираиды Степановны теребили край платка, ткань тихо шуршала. Я поняла, что Татьяна давит на жалость и долг перед роднёй, и шагнула между ними.

– Хватит!

– Вы пожалеете, Ольга Алексеевна, – медленно перевела взгляд на меня Татьяна.

– У нас, барышня, за последнее время очередь из сожалений, – глухо фыркнула Феня. – Ваше в конец встанет.

– Следи за языком! – Татьяна посмотрела на кухарку так, будто мебель заговорила.

– Слежу, – отрезала Феня. – А вот у иных язык совсем без костей.

– Феня, – повторила я, но на этот раз едва не улыбнулась.

Татьяна надела перчатку. Пальцы плохо слушались, и это было заметно. Она разозлилась бы на себя за эту слабость, если бы могла позволить себе роскошь открыто выражать эмоции.

– Я обращусь к нотариусу, – холодно выдохнула она. – И в суд. При необходимости – к губернатору. Вы не имеете права распоряжаться вещами Киснемских.

– Обращайтесь, – улыбнулась я.

– И вы тоже будете привлечены, Ираида Степановна, – добавила она тише, но так, чтобы тётушка услышала. – Мне жаль. Очень жаль. Но вы сами меня вынуждаете.

Ираида Степановна покачнулась. Я успела подхватить её за локоть. Феня тут же метнулась к тётушке с другой стороны.

– Вон, – процедила я.

– Что? – вскинула подбородок Татьяна.

– Вон из нашего дома.

В передней стало совсем тихо. Даже с улицы, казалось, на секунду исчезли все звуки. Только где-то за стеной капнула вода в ведро. Один раз... Другой…

Татьяна долго смотрела на меня. Потом улыбнулась. Медленно.

– Вы очень смелы, как я погляжу. Только за вами никого… нет…

– А вы так смелы... Любите угрожать? От каких-то душегубов подхватили?

Её лицо застыло и побелело. Неужели я попала?

Татьяна развернулась и вышла. Каблуки коротко стукнули по крыльцу. У калитки она задержалась, что-то бросила городовому – я не услышала что. Тот вытянулся, но не ответил. Потом женщина исчезла за поворотом, и Матрёнка аккуратно прикрыла входную дверь.

Ираида Степановна села прямо на ближайший стул. Лицо тётушки было серым.

– Воды, – сипло велела Феня уже Матрёнке, которая так и стояла у двери с полотенцем в руках. – И капли. Быстро, мышь сонная!

Матрёнка сорвалась с места, а я присела перед тётушкой.

– Дышите. Медленно. Вот так. На меня смотрите.

Ираида Степановна схватила меня за руку.

– Она знает, – прошептала тётушка. Губы едва двигались. – О сундуках. Ольга, она знает.

– Я это поняла.

– И боится.

Я подняла глаза. В голосе тётушки было не только потрясение. Там было то, что она привезла из дома Киснемских и прятала все эти дни.

– Что случилось тогда? Когда вы ездили за вещами?

Ираида Степановна закрыла глаза. По щеке тётушки медленно скатилась одна слеза.

– Не сейчас, – выдохнула она. – Не могу.

Феня подала ей капли. Рюмка дрожала в руке кухарки. Она тоже что-то знает, но молчит.

Я помогла тётушке выпить и больше ничего не спросила. Но сомнений не было: Татьяна не оставит нас в покое.

Через два дня после визита Татьяны возле нашего дома начали появляться странные люди. Не толпой, конечно, и уж точно не с надписью на лбу: «Пришёл следить за Ольгой Васильчиковой». Но… Первым мы заметили невысокого мужчину в потёртом картузе. Он остановился напротив забора, долго возился с каблуком сапога, потом закурил и простоял так четверть часа, исподволь разглядывая наши окна.

На следующий день возле колодца объявился другой – худой, рыжеватый, с холщовым мешком через плечо. Воды попить (в такую-то жару) он так и не набрал, зато дважды прошёл мимо калитки туда-обратно, снова потоптался у колодезного ведра и ушёл, когда им заинтересовался городовой.

Потом появилась торговка лентами. Её я запомнила особенно хорошо. Женщина была одета бедно, но выдавали руки: чистые ногти, мягкие ладони и ни одной мозоли. Настоящие коробейницы так не выглядят. Эта села у соседского забора, раскрыла короб с дешёвыми товарами и почти час лениво предлагала их людям, которые к ней даже не подходили. Кроме Фени, что и принесла эти подробности и пару катушек с нитками.

Городовой в будке ничего подозрительного не замечал. Вернее, замечал посторонних людей и даже как-то отреагировал, но… ходить по улице – это же не преступление.

– Стоять на вашей улице пока не запрещено, барышня, – рассудительно протянул усатый страж, когда я в третий раз обратила его внимание на рыжего с мешком. Городовой почесал шею под тугим воротником и покосился на солнце. От будки тянуло горячей смолой, табаком и потом. – Он, может… работу ищет.

– Перед нашими окнами? – удивилась я.

– А где ж ему ещё искать?

– Наверное, там, где есть работа… – ответила вкрадчиво.

Нижний чин вздохнул, будто именно я была самым трудным предметом его службы.

– Ежели полезет через забор – задержим. Ежели окно бить начнёт – тоже. А так… ходит себе человек – и ходит.

– Он уже третий день ходит… – напомнила я.

– Значит, дорога нравится…

Я аж опешила. Вот и поговорили.

Руднев оказался ненамного полезнее. Пристав приехал ближе к вечеру, выслушал меня во дворе, обошёл улицу, заглянул за соседние заборы, поговорил с городовым, с лавочником на углу и даже с вдовой поручика, которая видела из окна всё… кроме собственных долгов и длинного носа.

Разумеется, никого не задержали. Рыжий исчез, мужчина в картузе тоже. Торговка лентами будто провалилась под землю вместе с коробом.

Руднев вернулся во двор, снял фуражку и промокнул висок платком. Плотный июльский воздух стоял белёсый, с привкусом пыли. На лбу пристава блестел пот, воротник потемнел по краю.

– Ничего, – бросил Дмитрий Сергеевич, убирая платок. – Ни угроз, ни попыток войти, ни одного человека, которого можно было бы хотя бы прилично расспросить.

– Они следят! – возмутилась я.

– Может быть.

– Что значит «может быть»? – опешила от неожиданности.

– То и значит, – покосился на меня исподлобья Руднев. – Может быть, следят. Может, любопытствуют. Может, Татьяна Анатольевна приставила людей. Может, воры высматривают, действительно ли у вас появились деньги. А может, вы теперь всякого прохожего принимаете за английского агента.