– Андрей Николаевич, – сухо напомнил он, снимая перчатки, – мы пришли по делу.

– Разумеется, – повернулся к нему Карцов.

– Но дело не убежит.

У меня внутри что-то радостно подпрыгнуло. «Не убежит». Точно моими словами. Я прищурилась, Александр Карлович это заметил.

– Даже не начинайте.

– Я молчу.

– Вот именно это и тревожит.

Тётушка оглядела мужчин, потом меня. Подозрительно.

– Проходите к столу, – наконец решила Ираида Степановна. – Раз уж приехали.

– С величайшим удовольствием. – Карцов тут же отодвинул ей стул.

Александр Карлович тяжело выдохнул через нос, а Феня уже несла ещё две чашки.

– Андрей Николаевич, чай крепкий?

– Как у вас принято.

– Сливки?

– Если хозяйка позволит.

– Пирог?

– Феокла, я ехал сюда главным образом ради него.

– Вот сразу видно воспитанного человека… – расцвела окончательно кухарка.

– Вы серьёзно? – медленно повернул голову Бретцель.

– Что? – Феня пожала плечами. – Человек дело говорит.

Я едва не рассмеялась.

Андрей Николаевич сел рядом с Ираидой Степановной и уже через минуту выяснил, что покойный Николай Петрович когда-то был знаком с одним из его старших сослуживцев. Через две – похвалил тётушкин фарфор. Через три – слушал историю о том, как Капитолина Петровна много лет назад привезла из Белграда совершенно ужасную моду на тяжёлые шторы.

Ираида Степановна оживлялась на глазах, даже спина распрямилась.

– Ах, Андрей Николаевич, вы не представляете. Бархат летом! В Рязани! Я ей говорила: «Капитолина, это же безумие…»

– А она?

– Ответила, что в Белграде так принято.

– Следовательно, считала Белград образцом для подражания.

– Вот именно!

Они рассмеялись. Я снова посмотрела на Бретцеля. Тот сидел напротив меня, мрачно размешивая сахар. Ложечка уже давно растворила всё, что могла, но Александр Карлович продолжал водить ею по кругу: серебро тихо звякало о фарфор.

– Вы сегодня необычно молчаливы, – сладко заметила я.

– Наслаждаюсь покоем, – поднял глаза он.

– У вас не получается?

– Вы слишком хорошо меня знаете.

– Вынужденное наблюдение.

– Взаимно.

Карцов в это время попросил у Фени рецепт пирога. Бретцель закрыл глаза. Я почувствовала, что вечер определённо обещает быть прекрасным. А главное – они пришли не просто так.

Это было видно по Александру Карловичу, по слишком довольному Карцову, по тому, как оба время от времени встречались взглядами, будто знали нечто, о чём я пока не догадывалась. И впервые за несколько дней мне перестало быть скучно.

Я всё ждала, когда они наконец заговорят о Гардинге. Минуту, пять, десять… Потом перестала считать и начала раздражаться. Александр Карлович пил чай, Андрей Николаевич очаровывал тётушку. Ираида Степановна, что особенно возмутительно, позволяла себя очаровывать. А Феня вообще перешла на сторону противника окончательно и уже принесла Карцову вторую тарелку пирога, хотя нам с Александром Карловичем даже не предложила добавки.

– Андрей Николаевич, попробуйте с горчицей. – Кухарка подвинула маленькую соусницу. – Я сама делаю, не покупная.

– После ваших пирогов, Феокла, я начинаю подозревать, что министерство иностранных дел много лет отправляло меня не в те места.

– Вот! – Феня победно посмотрела на Бретцеля. – Человек понимает.

Александр Карлович молча отпил чай. Лицо у него при этом было такое, будто министерство иностранных дел только что лично нанесло оскорбление всей системе государственной службы.

Я прикусила губу. Нет, ничего смешного. Совершенно.

– Вы бывали в Белграде? – оживлённо поинтересовалась тётушка.

– Дважды, – Карцов аккуратно промокнул губы салфеткой. – В первый раз я был ещё совсем молод и служил там секретарём генерального консульства. Второй раз довелось побывать уже по служебным делам, года два назад, вскоре после того, как получил чин действительного статского советника. Город с тех пор заметно переменился, а вот кофейни будто остались прежними. Иван Матвеевич особенно любил одну возле…

Он назвал улицу, которую я не запомнила, а Ираида Степановна ахнула:

– Капитолина Петровна рассказывала! Там, кажется, был хозяин с огромными усами?

– Да просто гигантскими! В первый приезд я был уверен, что усы живут отдельно от хозяина.

Тётушка рассмеялась тихо и тепло – таким смехом, какого я давно от неё не слышала. Андрей Николаевич улыбнулся ей в ответ, и тут до меня дошло: Карцов не просто нравится людям – он делает это профессионально. И дело не в фальши, а совсем наоборот. Он умел слушать: замечал мелочи, запоминал их и подхватывал разговор именно там, где собеседнику хотелось его продолжить. Не перебивал, не стремился во что бы то ни стало показать собственную значимость и ум. Рядом с ним человек сам начинал казаться себе интереснее. Опасный дар… особенно для чиновника министерства иностранных дел. А я посмотрела на Бретцеля, тот как раз положил кусок сахара в чай. Слишком резко, щипцы звякнули о сахарницу.

– Ольга, почему вы на меня так смотрите?

– Наблюдаю.

– Прекратите.

– Не могу. Профессиональная привычка.

– У учительницы словесности? – Он медленно поднял бровь.

– У меня очень разностороннее образование.

– Я заметил.

Карцов тем временем уже расспрашивал тётушку о Николае Петровиче. Нет, ну это было невыносимо. Они пришли по делу, я точно знала. А дело всё не начиналось.

Гардинг сидел под замком, моя великолепная идея могла уже либо сработать, либо довести Российскую империю до дипломатического скандала, а эти двое обсуждали белградские кофейни и сорта горчицы. Я продержалась ещё минуты три.

– Ну? – вопросительно посмотрела я на Андрея Николаевича.

– Ольга! – вздрогнула Ираида Степановна.

– Что именно? – повернул ко мне голову Карцов.

– Вы прекрасно знаете.

– Боюсь, нет.

– Гардинг.

– Я так и знал, что вы не выдержите, – закрыл глаза Александр Карлович.

– Я продержалась долго.

– Всего четырнадцать минут.

– И что? – Я посмотрела на часы: он что, действительно засёк время?

– Для вас достижение.

– Александр Карлович, вы собираетесь рассказать, попробовали ли…

– Нет.

– Что «нет»?

– Я не собираюсь сейчас обсуждать Гардинга.

– Почему?

– Потому что мы пришли не за этим.

Вот, наконец! Я отставила чашку. Тётушка тоже насторожилась. Даже Феня, почуяв перемену, перестала возиться у буфета.

Андрей Николаевич бросил на Бретцеля быстрый взгляд. Тот, кажется, заметил, что Карцов слишком уютно устроился рядом с Ираидой Степановной, и решил срочно вернуть себе контроль над происходящим.

– И зачем же вы пришли? – спрятала я улыбку.

Александр Карлович положил ладони на стол.

– После того как выяснилось, что женщина, называвшая себя Татьяной Анатольевной Киснемской, Татьяной Киснемской не является, возник ещё один вопрос.

– Наследство, – сразу поняла я.

– Ольга… – тихо ахнула тётушка.

– А что ещё? Дом, деньги, имущество – всё переходило ей как внучке.

– Именно, – кивнул Бретцель.

– Пока личность Марии не была установлена, – перестал улыбаться Карцов, – юридически всё выглядело достаточно просто. Имелось завещание Капитолины Петровны. Главной наследницей названа внучка. Вы обе получили определённые суммы.

– Три тысячи мне, тысяча тётушке.

– Не напоминай так… будто это счёт в лавке, – раздражённо провела пальцами по краю чашки Ираида Степановна.

– Теперь выясняется, – продолжил Андрей Николаевич, – что главная наследница подложная. Настоящая Татьяна Анатольевна умерла задолго до составления завещания.

В комнате повисла гнетущая тишина – эта мысль всё ещё причиняла боль. Капитолина Петровна оставила почти всё внучке, которой уже не было в живых. Смотрела на другую женщину, разговаривала с другой. Может быть, даже любила другую. Умирала рядом с человеком, которого считала своей кровью. А Мария годами играла роль мёртвой девушки.