– Ваша… мать… тоже любила выдвигать условия.

Татьяна побелела, кровь буквально отхлынула от её лица, даже губы стали серыми.

– Это вы убили Евгению Ивановну? – Я смотрела то на неё, то на Гардинга.

– Не лезьте не в своё дело! – Мужчина медленно повернул голову.

– Она угрожала вам, и вы решили избавиться? Так?

– Ольга, замолчите. – Татьяна схватила револьвер, но направила не на меня, а куда-то в пол.

– Вы ведь знаете, что это он.

– Замолчите!

– Знаете... и всё равно привели меня к нему.

Татьяна шагнула вперёд, револьвер дрожал в её руке:

– Я пытаюсь не допустить лишних жертв… но вы всё время лезете, цепляетесь за каждую мелочь. Если бы не вы, всё давно бы закончилось, и они бы не угрожали а...

При последних словах она сорвалась на крик. Гардинг резко поднял руку, и Татьяна тут же замолчала. Вся её власть заканчивается при одном коротком жесте этого человека, и она превращается в перепуганную девочку... правда, с револьвером.

– Пишите. – Он пододвинул лист.

– Развяжите руки, – выдохнула я.

Гардинг вынул нож, и лезвие блеснуло в свете лампы. Он шагнул за мою спину и перерезал верёвку на правом запястье, оставив левую руку привязанной к стулу.

Кровь сразу хлынула обратно в пальцы. Боль оказалась такой резкой, что я зажмурилась. Кожу будто прокалывали сотни горячих игл.

На стол положили карандаш. Я взяла его непослушными пальцами.

– Что писать?

– Что я продиктовал.

– Александр Карлович сразу поймёт, что тут что-то не так.

– Почему?

Я посмотрела на Гардинга.

– Потому что он никуда не поедет, даже по моей просьбе. Скорее всего, сюда пришлют Руднева с несколькими городовыми.

Татьяна издала странный звук – то ли смешок, то ли всхлип. Гардинг же не улыбнулся.

– Пишите.

Я наклонилась над листом. Пальцы дрожали, буквы выходили кривые. В голове шумело. Нужно было подать знак. Что-нибудь, что Бретцель поймёт, но не слишком явное. Что не заметит Гардинг.

Но что? Сослаться на Дюпена? Написать нелепо вежливо? Упомянуть тётушку не тем именем?

Я успела вывести лишь: «Милостивый государь Александр Карлович…», когда снаружи хрустнула ветка. Гардинг мгновенно повернулся к двери. Татьяна подняла оружие. Все замерли.

Ночь за стенами амбара жила своей жизнью. Пахло рекой, травой, сырой землёй. Где-то далеко лаяла собака. Потом раздался одинокий плеск. И… ничего.

Гардинг снова посмотрел на меня:

– Продолжайте.

– Нет. – Я опустила карандаш.

– Что «нет»?

– Не буду.

Он шагнул ко мне.

– Вы не в том положении, чтобы…

– Бумаги уже в Петербурге, я твержу вам об этом уже давно. Даже если Бретцель приехал, интересующих вас шифров у него не будет. А когда он поймёт, что вы меня похитили, торговаться не станет – я не настолько важная шишка. Он обложит этот сарай людьми и возьмёт вас.

– Вы очень высокого мнения о нём… – усмехнулся Гардинг.

– Нет. Просто он отвратительно упрям.

– В этом мы похожи… – прозвучало от двери.

Я перестала дышать. В проёме стоял Александр Карлович. Не знаю, как он вошёл так тихо. Дверь за его спиной была приоткрыта, в щель тянулся бледный лунный свет. Дорожный сюртук Бретцеля был покрыт пылью, ворот расстёгнут, волосы прилипли к вискам. В правой руке надворный советник держал револьвер, ствол смотрел прямо на Гардинга.

– Отойдите от барышни, – отрывисто бросил Бретцель.

У меня внутри что-то оборвалось и тут же снова натянулось до боли.

– Александр Карлович… – первой пришла в себя Татьяна и будто потянулась к нему.

– Бросьте оружие на пол, Татьяна Анатольевна.

Она не послушалась, но Бретцель даже не взглянул в её сторону, всё внимание отдавая Гардингу.

– Я сказал: отойдите, – повторил он, не сводя с мужчины глаз.

Тот медленно поднял руки, но улыбнулся.

– Надворный советник... Как своевременно…

– Сам удивляюсь.

– Вы один?

– Разумеется. Я же столичный чиновник. Мы, по вашему мнению, все тщеславны и глупы.

– Бумаги у вас? – скользнул взглядом к двери Гардинг.

– Часть. – Он небрежно коснулся левой рукой кожаного портфеля на боку.

– Покажите.

– Сначала освободите Ольгу Алексеевну.

– Нет.

– Тогда нам не о чем говорить.

– Мы хотим получить оставшиеся бумаги, скорее всего, письма и второстепенные документы остались в Рязани, – процедил он. – Вы передадите их нам и после этого получите женщину.

– Живую?

– Если будете разумны.

– Вы уже убили одну женщину, с которой договаривались.

– Осторожнее с обвинениями… – перестал улыбаться Гардинг.

– Евгения Ивановна отказалась сотрудничать – и через несколько часов её нашли мёртвой. В комнате остался след вещества, которое ваши люди уже использовали прежде – в Вене. Неаккуратно.

Я посмотрела на Бретцеля. Он блефовал или действительно привёз из Петербурга результаты? По лицу не понять: глаза сухие, холодные, голос ровный. Но пыль на сапогах и разорванный манжет выдавали: сюда он добирался, не подготовившись заранее. Он гнался.

Татьяна стояла сбоку, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Револьвер в её руке опустился, но палец оставался на спуске.

– Александр Карлович, – на выдохе проговорила Татьяна. – Отдайте ему бумаги. Прошу.

В этот момент рука англичанина метнулась под сюртук, а Бретцель вскинул револьвер.

Гардинг выхватил нож и с размаху рубанул по лампе. Стекло брызнуло во все стороны, сосуд опрокинулся, и керосин вспыхнул прямо на столе, огонь тут же пополз по бумагам и рассохшимся доскам столешницы. В амбаре разом стало и светлее, и темнее: пламя рвануло вверх, тени заплясали по стенам, кто-то заорал.

Гардинг кинулся на Бретцеля – и тут грохнул выстрел. Пуля вошла в стену, щепки брызнули во все стороны, несколько задели даже меня.

Мужчины сцепились у самой двери: нож блеснул у плеча Бретцеля, надворный советник перехватил запястье Гардинга обеими руками. Они с грохотом влетели в стену так, что доски затрещали.

Татьяна попятилась, прижимая револьвер к груди.

– Остановитесь! Оба! – кричала она, но никто её не слушал.

Огонь на столе жадно пожирал дерево, керосиновая гарь смешалась с дымом, от которого запершило в горле. Я дёрнула свободной рукой верёвку, пытаясь дотянуться до узла за спиной – бесполезно. Тогда принялась ощупывать край стула. Дерево старое, на нижней перекладине торчал ржавый гвоздь. Я извернулась, подцепила верёвку и начала тереть. Волокна царапали запястье, гвоздь впивался в кожу, дым уже разъедал глаза и носоглотку.

При этом я не отрывала взгляда от мужчин. Гардинг заехал Бретцелю коленом в живот. Александр Карлович согнулся, но рук не разжал. Нож прошёл в опасной близости от его лица, вспорол воротник. Он толкнул англичанина плечом – оба рухнули на ящики.

– Прекратите! – подняла револьвер Татьяна.

– Стреляйте в неё! – прохрипел Гардинг, пытаясь вывернуть руку. – В свидетельницу!

– Нет… – застыла Татьяна.

– Она всё знает!

– Нет!

Верёвка чуть поддалась, но не порвалась – только ослабла. Я рванула ещё раз, сильнее. Кожа на запястье лопнула, стало горячо и мокро. Ещё рывок – и рука свободна. Левая упала вдоль тела, почти онемевшая. Я наклонилась к ногам, пытаясь развязать узел правой рукой. Пальцы не слушались. Дым уже клубился под потолком, пламя почти захватило весь стол. Не будь моё платье насквозь пропитано потом, я бы, наверное, тоже давно занялась огнём.

Бретцель всё-таки выбил нож. Тот звякнул о доски и укатился под мешки. Гардинг ударил надворного советника кулаком в лицо – голова дёрнулась, на губе показалась кровь. Александр Карлович ответил в подбородок, и англичанина почти отшвырнуло к стене.

Я наконец освободила одну ногу, но это заметила Татьяна.

– Сидите! – Револьвер развернулся ко мне.

– Татьяна, не надо.

– Не двигайтесь!