Татьяна увидела это и улыбнулась. Медленно, с тёмным удовольствием.

– Ваш дом не так хорошо защищён, как вы думаете.

Шум снизу усилился: кто-то протащил мебель по полу, раздался звон, крик приказчика, женский смех.

Никто не услышит выстрела, а если и услышит – решит, что упало ещё одно зеркало.

– Зачем вы поставили людей следить за нами? – поинтересовалась я.

– Пытаюсь вернуть то, что принадлежит семье, – зло ответила Татьяна.

– Нет, – покачала я головой. – Вы пытаетесь вернуть то, что требуют у вас другие.

– Отдайте сумку! – Её палец приблизился к спуску.

Кажется, время на беседы закончилось. Я медленно сняла сумку с запястья и, подойдя к столу, осторожно положила её туда.

– Отойдите, – властно приказала Киснемская.

Я сделала шаг назад, к двери, планируя сбежать, как появится возможность. Ещё один, ещё… и коснулась лопатками мольберта, он тихо скрипнул.

Татьяна приблизилась, не опуская оружия. Левой рукой потянулась к сумке, и тут за дверью что-то прошуршало. Негромко. Похоже на лёгкое касание подошвы о пол.

Попыталась резко повернуться, но кто-то схватил меня сзади. Локоть стиснул горло, а в нос ударил запах табака, пота и какого-то дрянного одеколона. Я дёрнулась, рванула плечом, попробовала ударить затылком – поздно.

И тут неожиданно тяжёлый предмет обрушился мне на голову. Белая вспышка затмила сознание. Пол качнулся. Последнее, что я увидела, – лицо Татьяны. Бледное, растерянное. Она опустила револьвер и шагнула вперёд, будто хотела остановить удар.

– Я же велела не…

Мир погас раньше, чем она закончила.

В сознание я возвращалась кусками. Сначала звук: колёса, ровный дребезг, глухие удары по выбоинам, скрип рессор. Где-то совсем рядом тяжело дышала лошадь. Пахло пылью, табаком и нагретым войлоком.

Потом боль: затылок раскалывался, во рту стоял металлический привкус. Шея затекла, руки не двигались.

Я еле-еле открыла глаза. Темнота оказалась не полной. Сквозь узкое окно пролётки пробивался сероватый вечерний свет. Меня уложили на сиденье боком. Запястья связаны за спиной, верёвка врезалась в кожу. Лодыжки тоже стянуты. Во рту кляпа не было – значит, или не боялись крика, или знали, что шум колёс всё заглушит.

Напротив сидела Татьяна. Снова в шляпке, перчатки надеты. Револьвер лежал у неё на коленях, прикрытый складкой плаща. Лицо в полумраке казалось серым.

На месте кучера, за тонкой перегородкой, слышался мужской кашель.

Тот самый мужчина или другой?

Я попыталась приподняться. Пролётка подпрыгнула на яме, плечо ударилось о стенку. Из глаз брызнули искры.

– Лежите, – тихо бросила Татьяна. – Блевать вам сейчас ни к чему.

– Как заботливо. – Язык у меня еле ворочался. – Похитить, связать, но беречь от последствий сотрясения.

Она поморщилась.

– Это вышло грубее, чем я хотела…

– Конечно. Вы ведь собирались лишь вежливо пригласить меня на прогулку под дулом револьвера.

Татьяна наклонилась вперёд. Пролётка качнулась, по крыше зашуршали ветки – мы ехали уже не по городской улице. Дорога стала мягче, пахло травой, сырой землёй и рекой.

– Где бумаги? – строго спросила она.

– В безопасности, – улыбнулась я в ответ. – Я вам уже говорила.

– У Бретцеля? – ласково поинтересовалась Киснемская.

Я промолчала, а Татьяна так резко сжала рукоять револьвера, что кожа перчатки скрипнула.

– Он всё увёз в Петербург? – вновь задала она вопрос.

– Вы ведь всё знаете, – ответила устало. – Ваши соглядатаи хорошо делали своё дело. Зачем спрашивать?

– Потому что мне нужен ответ! – голос девушки сорвался.

В перегородку тут же постучали костяшками – один раз.

Предупреждение?

Татьяна замолчала, и её скулы побелели. Потом она медленно выдохнула через нос, возвращая голосу ровность.

– Послушайте меня, Ольга Алексеевна. У вас ещё… есть возможность… выйти из этой истории… живой.

– Какая щедрость… – я даже хмыкнула от удивления.

– Перестаньте острить! – возмутилась девушка.

– А что мне остаётся? – поинтересовалась раздражённо. – Плакать неудобно – руки связаны.

Она подалась ближе, и на меня пахнуло пылью, лавандой и пороховым маслом.

– Вы передадите им, что бумаги нужно вернуть. Все: тетради, таблицы, письма. Ничего не прятать.

– Кому – им? – неподдельно удивилась я.

– Бретцелю… Рудневу… Кому угодно, – пожала плечами Киснемская.

– И как я это сделаю? – даже заморгала от удивления. – Вы отпустите меня к надворному советнику с вашим поклоном?

Татьяна смотрела на меня так долго, что стало ясно: точного плана у неё нет. Есть страх... и приказ. Отчаянная необходимость добыть документы. А дальше – пустота.

– Вы… напишете… – наконец выдохнула она. – Тётушке… или лучше приставу. Укажете место обмена…

– Все бумаги уже в столице… – устало выдохнула я.

На лице Татьяны что-то дрогнуло.

– Вы лжёте…

– Господи, да осознайте наконец… – выдохнула устало.

– Он не мог увезти всё, – задумалась Татьяна.

– Вы уверены? – поинтересовалась я удивлённо.

Она резко отвернулась к окну. За стеклом скользили тёмные кусты. Где-то вдали кричала птица, одиноко и хрипло.

– Вы не понимаете, – прошептала Киснемская. – Если документы не вернуть… они… убьют ещё людей.

– Вас? – уточнила, нахмурившись.

Плечи девушки раздражённо застыли.

– Тётушку? – спросила, еле сдерживая стон.

Татьяна закрыла глаза.

Вот оно… вот к чему всё сведётся...

– Они угрожают Ираиде Степановне? – произнесла, стараясь сохранить спокойствие.

– Замолчите… – процедила девушка.

– Потому вы пригласили её за вещами? – Во мне волнами поднималась злость. – Хотели проверить, знает ли она о сундуках?

– Я велела замолчать, – раздражённо отметила Киснемская.

– Что вы ей сказали? – сорвалась я на крик.

Татьяна резко открыла глаза. Револьвер поднялся, и ствол остановился у моего лица – чёрная маленькая дыра оказалась прямо напротив глаз. Нелепая и оттого особенно страшная.

– Ещё слово… – процедила девушка.

Я спокойно посмотрела ей в глаза, отведя взгляд от револьвера.

– Вы уже потеряли из-за них мать… – произнесла медленно. – И теперь помогаете тем же людям угрожать старой женщине…

Палец на спуске дрогнул.

– Я пытаюсь спасти всех, кого ещё можно… – ответила она тихо.

– Похищая меня? – Я не сдержалась от злого смешка.

– Вы не оставили выбора! – вызверилась Татьяна.

– Выбор есть всегда, – ответила я сухо. – Просто… иногда… оба варианта достаточно… мерзкие. Это жизнь.

Пролётка резко свернула, и меня отбросило к стенке. Верёвка так полоснула по запястьям, что ладони онемели.

Татьяна опустила оружие, но не убрала.

– У вас время до утра, – выдохнула она. Голос стал совсем тихим, почти пустым. – Вы напишите своей тёте, чтобы она умоляла полицию вернуть бумаги. Иначе…

– Иначе что? – Меня от отчаяния уже пробивало на смех.

В перегородку снова постучали, на этот раз дважды. Татьяна вздрогнула.

Я поняла: угрозу представляет не она. Она только передаёт.

– Иначе, – губы Татьяны едва шевельнулись, – вас не найдут.

Пролётка покатилась дальше, унося нас от города. За окном сгущался июльский вечер. Пахло рекой, травой и пылью. Верёвка впивалась в руки, затылок горел, перед глазами то темнело, то прояснялось. А я смотрела на женщину напротив и впервые думала не о том, виновна ли Татьяна в смерти матери.

Я думала о другом… Почему они пытаются вернуть бумаги, даже зная, что те, наверняка, уже уехали в столицу? И сколько времени у меня осталось, чтобы это выяснить?

Пролётка свернула ещё раз, и меня бросило плечом на стенку. Деревянный выступ больно впился под лопатку. Верёвка на запястьях затянулась сильнее, пальцы отозвались тупым покалыванием. Я дёрнула руками, скорее проверяя, осталось ли в них вообще кровообращение, чем надеясь освободиться. Узлы были завязаны умело.