Ещё глубже в сундуке нашёлся пакет с письмами на французском. На одном конверте – рука мужская, уверенная. Адрес: Madame K. Kisnemsky, Belgrade. На обороте – красноватый след сорванной печати.

На самом дне лежали обгоревшие листы. Несколько страниц будто пытались уничтожить, но не успели или пожалели. На одном сохранились слова: «…копии шифров не должны попасть…» Дальше – чёрная пустота. На другом: «…английская сторона полагает…»

Обрыв. На третьем – только числа и рядом помета: «старый ключ».

Я поняла, что читаю уже слишком быстро, почти жадно, и заставила себя остановиться.

– Всё, – выдохнула я. – Хватит на сегодня.

– То есть? – Феня подняла на меня глаза. – Остальное бросим?

– Нет. Закроем. Сундуки запереть. Наволочки вниз, и ни слова никому.

– Даже Матрёнке?

Я посмотрела на кухарку. Феня сама поняла и кивнула.

– Матрёнке особенно ни слова.

– Тётушке скажем только, что нашли старые бумаги. Без подробностей. Ей хватит.

– А надворному советнику?

При упоминании Бретцеля я поморщилась.

– С утра пойду к нему.

– Опять? – Феня скривилась так, будто я предложила ей сварить суп из керосина. – Да он же вас и так скоро в участке поселит.

– Возможно, теперь хотя бы постель выделит.

– Не шутите?

– Не шучу…

Кухарка затянула каждую наволочку узлом, но не подняла их сразу. Провела пальцами по ткани, будто проверяла, не просачивается ли оттуда… беда.

– Ольга Алексеевна, – вдруг очень тихо выдохнула Феня. – А если те, кто это ищет… опять придут?

Я оглянулась. С чердака вниз вела узкая лестница. За крышей темнел июньский вечер. Внизу лежала тётушка. У дома стоял городовой. На соседней улице кто-то смеялся, не зная и даже не желая знать, что под нашей крышей сейчас нашли бумаги, за которые, возможно, уже убили женщину.

– Поэтому и пойдём к Бретцелю с утра, – произнесла я. – И поэтому эту ночь никто не спит крепко.

– Я и не собиралась.

– Знаю.

– Кочергу возьму к себе.

– Бери две.

Феня усмехнулась, но без веселья.

Мы закрыли сундуки. Замки щёлкнули один за другим – тихо, тяжело, будто старые рты снова сомкнулись на тайне. Наволочки с бумагами Феня взвалила на себя, но я тут же отняла.

– Осторожно.

– Да не развалюсь я от бумажек.

– Ты – может быть. Но если упадёшь на лестнице, развалятся они.

– И то правда…

Вниз мы спускались медленно. На середине лестницы я вдруг услышала, как внизу тётушка негромко зовёт меня. Голос Ираиды Степановны дрожал – тоненько, по-старчески.

– Ольга? Душа моя?

– Иду, тётушка.

Комната встретила нас теплом, свечой и лекарственным запахом. Ираида Степановна приподнялась на подушке. При виде наволочек взгляд тётушки сразу стал таким, будто она увидела не ткань, а призрак покойной золовки.

– Нашла? – прошептала Ираида Степановна.

Я поставила свёрток на стол.

– Да.

– Там… вещи?

– И вещи... и бумаги.

– Какие?

Я посмотрела на тётушку, на сухие руки, на впалые щёки, на испуганные глаза. Ещё одна правда могла сейчас причинить ей больше вреда, чем пользы.

– Старые бумаги Ивана Матвеевича. Похоже, служебные.

Ираида Степановна закрыла лицо ладонью.

– Господи… Николай ведь говорил. Говорил: «Не надо нам этого хлама, Ираида». А я… я махнула рукой. Думала: что за беда от старых бумаг?

– Вы ни в чём не виноваты.

– Все так говорят, когда виноват уже покойник или старая дура.

– Тётушка.

Я села рядом, взяла её за плечо. Ткань кофточки была тёплая, тонкая, под ней чувствовались хрупкие косточки.

– Послушайте меня. Если эти бумаги искали, значит, хорошо, что они всё это время лежали здесь, а не у Киснемских. Там бы давно нашли и использовали…

– Но они же пришли к нам, – едва слышно напомнила Ираида Степановна. – Дом перерыли. Значит, знали.

– Или подозревали.

– А теперь узнают точно?

Я не ответила, потому что это был единственный вопрос, на который у меня не было утешительной лжи.

Феня подошла к окну и задёрнула штору так резко, что кольца звякнули на всю комнату.

– Не узнают, коли языки держать за зубами, – мрачно бросила кухарка. – А кто не удержит – тому я сама язык прищемлю дверью.

В другой день я бы улыбнулась, теперь только кивнула.

Мы спрятали наволочки с бумагами в тётушкином сундуке у кровати – не потому, что это было надёжно, а потому, что на ночь другого решения не было. Ключ Ираида Степановна велела положить под её подушку. Феня устроилась в соседней комнате на стуле с кочергой и одеялом. Матрёнку, сонную и перепуганную, предупредили лишь, что наверху нашли старые вещи и никому болтать об этом нельзя. Девка закивала так быстро, что я почти сразу поняла: утром придётся повторить угрозу подробнее.

Дом затих, но теперь это была другая тишина. Как будто стены знали, что внутри лежит нечто, чему давно следовало быть похороненным, но оно почему-то дожило до этой душной июньской ночи.

Я ушла в свою комнату, зажгла свечу и села у стола. На пальцах всё ещё чернела сажа от обгоревших листов. Под ногтем саднила заноза. Рука пахла пылью, старой бумагой, керосином и лавандой из Капитолининого сундука.

Поднесла пальцы к свету и вдруг подумала, что иногда следы бывают совсем не такими, как в учебниках. Не кровь, не яд, не волокна ткани. Просто запах сухой лаванды на бумагах, из-за которых кто-то готов убивать.

Я попыталась восстановить всё по порядку…

Иван Матвеевич Киснемский служит дипломатом в Белграде. После его смерти Капитолина Петровна привозит сундуки (судя по всему, их набивали в спешке всем, что попадалось под руку, и выгребли даже камин). Часть оставляет у Ираиды и Николая.

Проходят годы. Все забывают или делают вид… о существовании этих сундуков.

Теперь кто-то ищет архив. Сначала – в доме Киснемских, потом – у нас.

Татьяна встречается с англоговорящим мужчиной и говорит, что архив не в доме… Не в доме Киснемских…

Значит, Татьяна знала о существовании архива, но не знала точного места его хранения, так как, скорее всего, самолично перерыла весь дом (ну, что вернее всего, заставила служанок «убирать» и контролировала происходящее).

Подозревала ли она, что сундуки могут быть у нас? Тогда почему обыск в нашем доме не дошёл до чердака? Торопились? Их спугнули? Искали ведь только в жилых комнатах. Или тот, кто приходил, сам не понимал, где именно искать?

Версия с шантажом по-прежнему была самой рабочей.

Татьяна, скорее всего, была втянута ещё за границей… Наверняка боялась своих кураторов... Как бы она ни ненавидела свою мать, я не верю, что желала ей смерти. Мать всегда мать…

Хотя… могла играть сразу на обе стороны… Это да. У многих чувство самосохранения поставлено превыше всего.

Но теперь появился ещё один вопрос…

Что знала Капитолина Петровна?

И мне всё больше начинало казаться, что это неожиданное наследство – попытка защитить тайну. Словно плата за то, что в нашем доме столько лет хранилась смертельная опасность.

Я провела ладонью по лицу. Кожа была горячая, веки сухие.

С утра придётся снова идти к Александру Карловичу.

От этой мысли я почти рассмеялась. Бедный Бретцель. Сегодня я принесла ему весть о слежке, английском шпионе… и разбитый графин. Завтра принесу консульский архив, шифровальные таблицы и сундук покойного дипломата, который пять лет пролежал у нас под крышей.

Надворный советник, пожалуй, всё-таки пожалеет, что не запер меня профилактически ещё в первый раз…

Я задула свечу. В темноте дом дышал тихо и напряжённо. Где-то за стеной Феня скрипнула стулом. Внизу, у ворот, кашлянул городовой. По крыше прошуршала птица или мышь.

А под тётушкиной подушкой лежал ключ. Маленький, старый, холодный. Ключ не только от сундука. От дела, которое только теперь начинало раскрываться по-настоящему.

Утро началось не с петушиных криков, не с запаха сдобы и даже не с Фениного ворчания. Оно началось с того, что я проснулась с осознанием страха. Очень неприятная вещь, надо сказать. И нет… я не вскочила от кошмара в холодном поту, как в романах о впечатлительных барышнях. Нет. Просто открыла глаза – и сразу навалилось: сундуки... Белград... обгоревшие листы... тетради Ивана Матвеевича... шифровальные таблицы...